Сестренка батальона

— Ага, знаете все-таки настоящих девушек из батальона связи. Да?

— Так то — Соня!

— Соня... А Груню — фамилию вот забыла — знаете? Ее художник армейский любит. И она его любит. А сама этому художнику даже поцеловать себя не позволяет. Не хочу, говорит, чтобы мое имя трепали, как половик: глядите-ка, мол, на фронте они все такие. Не дам, говорит, повода для подобного разговора! — Говорить, подняв голову, было и неудобно и больно, и Наташа села. Ожесточенно рубанула воздух кулаком: — А я считаю — неправильно. Почему это в тылу, как там ни трудно, любить разрешается? Там это прилично. А почему на фронте неприлично? Да потому, что водятся здесь всякие кобели и трепачи, понятно?

— Это про тебя, старшой, — счел нужным пояснить усатый.

— Так я же, наоборот, хотел рассказать... — оправдывался Жук.

— Хоте-ел рассказа-ать, — передразнила Наташа, чувствуя, как, словно от быстрого катанья на карусели, кружится у нее голова.

— Ну да. Хотел рассказать вам об одной санитарке. Как она предупредила... — продолжал старший лейтенант с готовностью человека, сознающего свою неправоту. — В общем, так дело было: моя рота шла в разведку. А поверху — чьи-то танки идут. Ночь. И луна куда-то в черту закатилась. Короче: ни зги не видно. Поди разбери — свои там или немцы?

— За эту разведку вам морды набить и то мало! — перебила его Наташа. — Мы-то старались разобраться, а вот вы...

В палате воцарилась тишина. Жук недоверчиво и удивленно, чуть приоткрыв рот, разглядывал Наташу. Приподнялся на руках желтушный — тоже посмотрел на нее. Сибиряк с веселой хитроватой усмешкой разглаживал усы, словно говоря Жуку: таращишь теперь зенки-то? То-то, брат...

— Так это вы, товарищ старший лейтенант, роту вели? — прерывистым, с хрипотцой, голосом спросил Лешка Марякин.

— Я, — шумно вздохнув, признался Жук. Усмехнулся, мотнул головой. — Бывает же. Расскажи кому — не поверят. Чудеса в решете, и только! — И оттого, что признался он твердо, еще и сейчас принимая на себя вину за возможный бой, ни Наташа, ни Марякин не сказали больше ни слова.

На койке в углу застонал кладовщик стрелкового полка, которому пуля, когда он влезал в свою складскую машину, отхватила палец на руке. Кладовщик беспрестанно ворочался, охал, ложился на бок или на спину, выставляя качающиеся из стороны в сторону коленки, вставал на четвереньки — и тогда под одеялом прорисовывалась его круглая спина.

Раненые, словно сговорившись, делали вид, что не замечают кладовщика, не слышат его ахов и охов.

— А ты поешь, поешь, оно и полегчает, — уговаривал его санитар. — Ну, давай. И водочка — вот она.

— Отстань! Чего привязался? Иди к черту! — ругался в ответ кладовщик, не высовывая головы из-под одеяла.

И тогда сибиряк не выдержал:

— Ты пошто чертыхаешься, когда тебя просят пищу принять? Понятно — больно. Понятно — жалко палец. Ну и скули, ежели ты — животина и человеческого характеру не имешь. Однако на других не ругайся. Я брехучек не люблю. Я тебя пужану, света белого не взвидишь!

— И как такие в госпиталь попадают? — удивился желтушный. — Не иначе — по блату.