![Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/3/6/0/0/9/golosa-varshavskogo-getto-my-pishem-nashu-istoriyu-litres-download.jpg)
Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]
- Автор: Коллектив авторов
- Год: 2022
- Язык: русский
- Год: Книжники
- ISBN: 978-5-906999-75-7
- Переводчик: Юлия Викторовна Полещук
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]». Краткое содержание книги:
В сборник, составленный профессором Дэвидом Г. Роскисом, вошли произведения и документы, рассказывающие о Холокосте голосами его первых исследователей – самих жертв – «от первого лица, в реальном времени, вопреки времени и на все времена».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Крики смолкли вдалеке, и воцарилась тишина. Потом уже никто не кричал. Разве что, когда женщин ловили и заталкивали в грузовики, время от времени кому-нибудь случалось зашипеть: так шипят гусыни, когда их несут резать.
Мужчины обычно молчали. Даже дети от испуга почти не плакали.
Попрошаек переловили, и смолкло пение в гетто. После депортации мне лишь единожды довелось услышать пение. Побирушка лет тринадцати тянула однозвучную и унылую, как степь, мелодию. В продолжение двух недель она вечерами, когда кончались облавы, выползала из укрытия. Казалось, день ото дня она становится все бледнее и тоньше, и над головой ее все ярче сияет мученический венец; девочка занимала обычное место за домом на Лешно и затягивала песню, которой зарабатывала себе на хлеб…
Хватит, хватит… довольно писать.
Нет. Нет. Я не могу остановиться. Я помню еще одну девочку четырнадцати лет. Сироту, дочь моего брата, которую я в Лемберге носила на руках, как родное дитя. Люся! И другая Люся, постарше, моя кузина, она училась в Лемберге и была мне как родная сестра. И Лоня, вдова моего брата, мама той, первой, Люси, и Мундек, и другой ее сын, к которому я относилась как к родному с тех самых пор, как он осиротел. И еще одна девочка из нашей семьи, тринадцатилетняя пианистка, моя талантливая кузина Юсима.
И вся родня моей матери в далекой подольской деревушке: тетя Бейле, тетя Цирл, дядя Ишай, тетя Двося, мой детский идеал красоты.
Мне надо вспомнить столько имен, как же я могу их пропустить: все они сгинули в Белжеце и Треблинке или были убиты на месте в Лановцах, Озерянах, Чорткове, Мельнице. В Кривичах и много где еще.
Бред! Больше я не произнесу ни единого имени. Все они мои, все родные. Все, кого убили. Кого больше нет. Те, кого я знала и любила, отпечатаны в моей памяти, которую я теперь уподоблю кладбищу. Единственное кладбище, на котором еще остались свидетельства того, что они жили на земле.
Я чувствую, я знаю, что им хотелось бы этого. Каждый день я вспоминаю очередного ушедшего.
А когда дочитаю перечень, отрывок за отрывком добавляющийся к отрывкам моей теперешней жизни в городе[166], начну с начала, и всегда с болью. Душа моя ноет о каждом из них: так чувствуешь боль в ампутированной части тела. Когда нервы, оставшиеся в нервной системе, сообщают тебе о том, что на ампутированной руке или ноги целы все пальцы.
Недавно я видела в трамвае женщину, которая, закидывая голову, разговаривала сама с собой. Я решила, что она пьяная или помешанная. Оказалось, ей только что сообщили, что ее сын попал в облаву на улице и был убит.
«Моя детонька, – бормотала она, заикаясь, не обращая внимания на пассажиров, – мой сыночек. Мой прекрасный любимый сыночек».
Я бы тоже хотела разговаривать сама с собою, как помешанная или пьяная, как та женщина в книге Судей[167], которая изливала Господу скорбь своего сердца и которую Илия прогнал из Храма.
Я не могу ни плакать, ни стонать. Я не должна привлекать внимание прохожих. Но мне нужно плакать, нужно стонать. И не четыре раза в год. Я испытываю потребность читать Изкор четыре раза в день.
Изкор Элоим нишмат аба мори ве ими морати[168]… Помяни, Господи, души тех, кто безвременно покинул этот мир, кто умер страшной смертью, не своей смертью.
И вот я вдруг вижу себя ребенком: я стою на лавочке подле матери, она вместе с моими бабушками и тетушками молится у восточной стены, в женской части Лановецкой синагоги. Привстав на цыпочки, я смотрю сквозь стекло вниз, на молящихся в синагоге, которую построил мой дед. И в этот миг сын Херша, Меер-Ицик, которого вызвали к Торе, трижды стучит по столу и выкликает громко, чтобы голос его слышали сидящие в разных концах мужчины и женщины, и сироты из общины, мальчики и девочки, которые уже стоят, дожидаясь этих слов: «Мы читаем Изкор».
Настал торжественный момент, когда мы вспоминаем тех, кого уже нет с нами. Даже те, кто закончил свои молитвы, возвращаются, чтобы вместе со всеми услышать эти слова: «Мы читаем Изкор».
Пусть тот, кто выжил и пришел сюда, склонит голову и с мукой в сердце услышит эти слова, вспомнит имена своих усопших, как я вспоминала своих, имена тех, кого уничтожили.
В завершении молитвы, в которую каждый вставляет имена своих родных, читается отрывок за тех, кого некому помянуть и кто в разное время принял страшную смерть за то лишь, что был евреем. А таких теперь большинство.
166
Т. е. в «арийской» части Варшавы.
167
Речь о молитве Ханы в 1 Цар. 1., не в книге Судей.
168
«Да вспомнит Бог душу отца моего, наставника моего, и матери моей, наставницы моей…»