Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
Она сухо рассмеялась, глядя на то, как ее счастливая дочь пылко обнимает вернувшегося постояльца, и он отвечает на ее объятия, смыкая за ее спиной слабые, подрагивающие руки.
- Ты ведь больше не уедешь? - по щеке Норы покатилась слеза.
- Не уеду, - пробормотал он, прижав ее к себе. Мне хотелось в голос заорать: “Да поцелуй же ее, придурок!”, ибо взгляд Элеоноры, ее призывно полуоткрытый рот говорили сами за себя, и надо было быть полным идиотом, чтобы не понять, на что она намекает. Но все-таки в чем-то, как я уже могла неоднократно убедиться, Робеспьер как раз им и являлся, поэтому все его нежности ограничились тем, что он достал из кармана платок и вытер Норину щеку.
- Ты же знаешь, - слабо улыбнулся он, - я не выношу, когда ты плачешь.
Более умилительной картины сложно было представить, но меня не оставляло ощущение, что я подглядываю за чем-то, что должно было быть скрыто от посторонних глаз. Я посмотрела на мадам Дюпле и поняла, что она мое мнение вряд ли разделит: женщина смотрела на обнимающихся с жадностью зрителя, заплатившего огромные деньги за билет на шоу и теперь чувствующего, что увиденное того стоило. Что я на нее смотрю, она поняла не сразу.
- Ну, ты поняла, - мадам Дюпле внезапно подмигнула мне, и я подумала, что в эту суровую, строгую даму вселился какой-то озорной бес, ибо не могла она в здравом уме себя так вести, - медлить было нельзя. Девица вышла куда-то, а я бегом обратно, забрала его и деру…
- Ну конечно, - раздался за нашими спинами девичий голос, - все для любимой дочери.
Виктуар Дюпле, младшая из сестер, как раз в этот момент выходила из кухни и задержалась в дверях, откуда и наблюдала за разворачивающейся в гостиной сценой. По-моему, это были первые слова, которые она произнесла на моей памяти в полный голос: она всегда общалась сдавленным полушепотом, прикрывая рот ладонью и следя, чтобы ее слова могли долететь лишь до того, кому были предназначены. Лицо ее было миловидным, но в нем, что удивительно, я не находила ничего милого: наверное, всему виной была мелкая кривая улыбка, которая то и дело разрезала это лицо, как нож - кремовый торт.
- Что ты сказала, Виктуар? - обернулась к младшей дочери мадам Дюпле.
- Ничего, матушка, - вновь едва слышно проговорила та, и я засомневалась, точно ли слышала только что ее настоящий голос.
- Вот и то-то же, - мигом утратив к Виктуар интерес, мадам Дюпле повернулась к Норе. - Милая, мне кажется, гражданину лучше прилечь. Посмотри, эта девица совсем его уморила.
Робеспьер весь дернулся, пытаясь возразить, но добился этим лишь того, что руки Норы крепче сжали его плечи, и покорно замолчал.
- Ты болеешь? - приподнявшись на цыпочки, Нора коснулась губами его лба. - Действительно, у тебя легкий жар… пойдем, скорее ляжешь у себя.
- У меня?..
- Да, - Нора легко потянула его за руку, - в твоей комнате все по-прежнему, я только пыль протирала, а ничего не переставила…
- Но мои книги…
- Мы их привезем обратно, - поднявшись, мадам Дюпле положила руку Робеспьеру на плечо, - не волнуйтесь. Вам правда лучше сейчас лечь.
- Браунт…
- И его привезем. Идите отдыхать, гражданин, мы обо всем позаботимся.
Больше он не сопротивлялся, и не без помощи Элеоноры начал нелегкое восхождение по ступеням. Мадам Дюпле поднялась за ними, и мы с Виктуар остались наедине. Если честно, эта странная девушка всегда меня немного настораживала, да я никогда с ней особенно не общалась, поэтому сочла за лучшее тоже исчезнуть, но мне в спину внезапно прилетело едкое:
- Балаган.
- Что, прости? - я обернулась, не переваривая тот факт, что обращаются ко мне. Виктуар вздохнула.
- Балаган, говорю. Матушка такое любит. Теперь-то Робеспьер никуда отсюда не денется.
- Что ты имеешь в виду?
- А ты как думаешь? - Виктуар улыбнулась, обнажив мелкие белые зубы. - Она горит желанием пристроить Нору в хорошие руки. Бывший адвокат, политик с безупречной репутацией, неисправимый зануда и без пяти минут умирающий от чахотки кажется ей подходящей кандидатурой.
- Ты… э… - я была так поражена этим монологом, что не нашла, что сказать. - Умирающий?
От взгляда Виктуар у меня появилось чувство, что я - слепая, не замечающая очевидного. Хотя мне вроде бы было простительно, что я не знаю наизусть симптомы туберкулеза.
- А ты слышала, как он кашляет по утрам? - спросила она, подходя к столу и медленно проводя ладонью по гладкой деревянной поверхности.
- Не прислушивалась, - огрызнулась я, постепенно раздражаясь от того, как она говорит вслух. Лучше бы продолжала шептать или вовсе молчала, теперь же мое настроение было испорчено окончательно.
- Можешь как-нибудь послушать, - почувствовав, что я начинаю злиться, Виктуар тут же опустила глаза. - Очень характерные звуки. Знаешь, кого мне жалко?
- Нору?
- Именно ее. Моей бедной сестре, - Виктуар произнесла это так, что нельзя было подумать, что она не издевается, - столько времени внушали, что она должна полюбить Робеспьера всем сердцем, что она, ужас-ужас, действительно сделала это…
Я не хотела продолжать этот разговор, я хотела вычеркнуть его из своей памяти и навсегда забыть, будто его не было, будто эти слова никогда не были произнесены. Исполненная гадливостью, будто увидела ядовитую змею, я, ничего не говоря, вышла из комнаты и пошла к лестнице. Сверху доносилось заботливое воркование Норы, и я слушала его почти с удовольствием, стараясь полностью сконцентрироваться на нем и не воспринимать то, что легко содрогнуло воздух за моей спиной:
- Впрочем, в них есть какая-то прелесть. В безнадежно больных. Ты так не считаешь?
Мне пришлось прикусить себе губу, чтобы удержать слова “Иди нахрен”.
Дату я запомнила. Тринадцатое июля было тем днем, когда жизнь мою безжалостно разрезали на клочки и швырнули мне под ноги, оставив мне лишь жалко и беспомощно их подбирать. Какое-то время мне казалось, что ничто не предвещало, чем закончится этот жуткий день, но позже я поняла, что мироздание с самого утра предупреждало меня, к чему готовиться, но я, как обычно, пропустила все важное мимо ушей.
А с чего все началось? С помидоров. С самых обычных, спелых помидоров, которые я с удивлением увидела на ветвях куста, росшего в дальнем углу сада. Не веря, что это настоящие томаты, я оторвала один, понюхала, проколола ногтем толстую кожицу. Мне на палец брызнул ароматный сок.
- Странно, - бормотнула я себе под нос и, сжав в ладони неожиданную добычу, пошла обратно в дом. Мне в голову пришло, что до этого я никогда не видела, чтобы обитатели дома Дюпле ели помидоры. Да и на рыночных прилавках я никогда не видела этих овощей. Возможно, в этом времени еще не поняли, что они съедобны? Тогда мне предстояло стать первооткрывательницей.
Чувствуя себя по крайней мере Христофором Колумбом, я зашла в кухню, чтобы сполоснуть найденный плод, и увидела там Нору, помешивающую что-то в кастрюле.
- О, - обрадовалась она, - подойди-ка, попробуй. Достаточно соли?
Я проглотила ложку супа, обжегшего язык, поморщилась, поняла, что вкуса не ощутила вовсе и ответила неопределенно:
- Не знаю. Добавь еще немного, на всякий случай.
Нора дотронулась до ложки кончиком языка, сразу отдернулась и запустила руку в солонку. Я же нацелилась на кувшин с водой, и тут подруга заметила в моей руке помидор. Выражение ее лица сразу стало напряженно-опасливым, будто она увидела бешеную собаку.
- Зачем это тебе?
- А, - я закончила споласкивать помидор и выразительно повертела его, показывая ей со всех сторон, - это просто томат. Вы их не едите? Зря. Очень вкусно.
И, почувствовав, что адски соскучилась по кисловатому вкусу, с аппетитом вонзила зубы в алую кожицу.
Визг Норы, наверное, был слышен на другом конце улицы.
- Натали! - она выронила ложку и отступила, в ужасе закрывая ладонями рот. - Бог мой, Натали, не надо!
Такой реакции я ожидала меньше всего и шарахнулась, в страхе думая, что на подругу напал приступ внезапного помешательства. Она завопила опять, на этот раз не таким высоким голосом, но с большим отчаянием: