Электронная книга - «Конец партии: Воспламенение (СИ)». Краткое содержание книги:
- Просто пришпорь свою фантазию, - посоветовал он однажды и вывел на бумаге перед собой “Двести шестьдесят тысяч голов”. Увидев цифру, я закашлялась:
- Не слишком ли?
- В самый раз, - сказал он и вдруг устало облокотился на столешницу, подперев ладонью щеку. - Надо их чем-то встряхнуть, а я даже не знаю, чем. Наверное, творческий кризис - это заразно.
Все свое время я проводила рядом с ним и могла бы, пожалуй, назвать себя счастливой, если бы его снова не подкосила болезнь. Костеря свой организм на чем свет стоит и не забывая уверять меня в том, что мне совершенно не о чем беспокоиться, Марат вновь окопался в ванне и не собирался, судя по всему, ее покидать, хотя регулярно утверждал обратное:
- Всего лишь небольшой приступ, со мной бывало и хуже…
- Вы это уже третий раз говорите, - я сидела на корточках за его спиной и наблюдала, как он пишет, безбоязненно уткнувшись подбородком в его плечо. Он раздраженно черкнул по бумаге и чертыхнулся, увидев кляксу.
- Ну вот, пожалуйста. Сбила меня с мысли, теперь заново все писать…
Как всегда, если я говорила что-то, что ему не нравилось, он начинал притворяться глухим. Вздохнув, я поднялась и обошла комнатку вдоль стены: за прошедшее время я успела изучить, кажется, каждую царапинку на стене. Взгляд мой вновь упал на табличку над головой Марата, и мне пришла в голову внезапная, бьющая, как кинжал, мысль, которая отчего-то совсем меня не устрашила:
- Вы умираете?
Он перестал писать и поднял на меня взгляд.
- Кто тебе вбил это в голову?
- Никто, - ответила я, садясь на стул. - Но вы так странно себя ведете. Когда мы знакомились, такого не было.
- Надо убрать эту штуку, - пробурчал он, указав пером на табличку, - чтобы ее вид не разжижал тебе мозги. Не собираюсь я умирать, можешь не волноваться.
- Я не волнуюсь. А вы совсем не боитесь смерти?
- Представь себе, нет, - ответил он совершенно серьезно. - Знаешь, сколько раз я ее видел? И выглядит она совсем обычно. Ну, у меня остановится сердце и перестанет работать мозг… последнее, наверное, даже более прискорбно, чем первое, потому что о своем сердце я никогда особо не заботился. Потом меня заколотят в гроб и закопают… хотя нет, с этих индюков станется закинуть мое начинающее разлагаться тело в какой-нибудь Пантеон и устроить из этого представление. И что?
На последний вопрос мне нечего было ответить. Может, мне и было что противопоставить нехитрым аргументам Марата, но я не стала этого делать. И тут он сказал нечто, отчего у меня все внутри перевернулось, а голову прихватили невидимые ледяные щипцы:
- Кого вообще волнует смертность тела, когда есть бессмертная душа?
- Ч-что? - я чуть не упала со стула, вспомнив, от кого и при каких обстоятельствах я уже слышала подобные слова. - Вот эта последняя фраза… кто вам ее сказал?
Марат посмотрел на меня озадаченно.
- Никто. Я до этого сам додумался, представь себе. А что?
- Ничего… - пробормотала я, все еще не веря в такое совпадение, - просто… я бы никогда не подумала, что вы верите в бессмертную душу.
- С чего бы это? - удивился он. - Я, конечно, не верю во все эти сказки про бога и ангелов, но… это совсем не отрицает существование души. И потом, если бы я не верил в вечность, я бы всем этим, - он встряхнул зашуршавшим листком, - даже не думал бы заниматься.
- Да, вы говорили об этом, - вспомнила я.
- Хоть что-то из моих слов ты запоминаешь.
- Но никак не могу найти связи между верой в вечность и… - я решила, наконец, высказать то, что давно уже бурлило у меня на сердце, - вашей борьбой.
Он хотел усмехнуться, но закашлялся, и в итоге у него получился звук, похожий на хрюканье.
- Связь самая очевидная. Если человек готов бороться, он никогда не будет делать это ради сиюминутного успеха, который все равно канет в никуда. Смысл борьбы, если она заранее обречена на провал? Ну уж нет, это не для меня. Либо вечность, - на его лице появилась довольная улыбка, - либо ничего.
Я хотела еще что-то сказать, но тут дверь отворилась, и вошла Симона. Последнее время она усиленно делала вид, что не замечает моего присутствия, и я от этого при ее появлении все время ощущала себя нашкодившим щенком. Первое время она пыталась, правда, огрызаться - я не один раз, заходя в квартиру, слышала ее с Маратом споры, - но он стоял насмерть, делал вид, будто вообще не понимает, о чем речь, и наотрез отказывался рвать со мной всякий контакт. Я могла бы торжествовать победу над соперницей, но делать это мне мешало внезапно пробудившееся сочувствие: Симона, сдавшись, окончательно потускнела и почти не высовывала нос с кухни, откуда я регулярно слышала ее приглушенные рыдания. От них мне становилось чудовищно неудобно, и я, ощущая себя так, будто насквозь промокла, пропитавшись чужими слезами, торопилась шмыгнуть по коридору со всей возможной быстротой. Вот и сейчас, при одном взгляде на ее опухшие щеки я отвернулась и сделала вид, что меня больше всего на свете интересует небольшая выбоина в стене.
- Твой обед, - тихо сказала Симона, поставила перед Маратом тарелку и по обыкновению неслышно вышла. Напряженное молчание, повисшее между нами, ни один из нас не мог разогнать еще минуты две.
- Значит так, - первым собрался с силами редактор, - сейчас возьмешь вот это и пойдешь в типографию…
Я продохнула. В конце концов, Симоне уже не к чему было ревновать - ведь возобновившаяся болезнь Марата свела на нет любую нашу близость. Поэтому мне вовсе не с чего было чувствовать себя виноватой в чем-то…
Если это и была попытка самооправдания, то она вышла достаточно убогой, чтобы на душе стало еще гаже.
- А я не обещал, - вдруг сказал Марат, посмотрев на мое лицо, - что будет легко. Но если ты захочешь уйти - я тебя не держу.
Последние слова он произнес настолько буднично, что у меня не осталось сомнений, что они давно вошли у него в привычку. Я ничего не ответила.
Зайдя в дом, я сразу увидела Нору, нервно мерившую шагами комнату. Для нее это было нетипично - обычно она сидела неподвижно за столом или у себя в комнате, замкнувшись в своей печали, как в тюремной камере, и в такие моменты бесполезно было ее как-то расшевелить. Но в тот момент она явно была взведена до предела: услышав, как я открываю дверь, подскочила на месте и резко обернулась, но в один миг вспыхнувшая на ее лице улыбка погасла, будто кто-то плеснул в нее ледяную воду. От столь резкого разочарования мне даже стало стыдно, но я тут же одернула себя: не хватало еще чувствовать вину за чужую несчастную влюбленность.
- Это ты, - упавшим голосом произнесла Нора, вновь принимаясь ходить из стороны в сторону. - Всего лишь ты.
- А ты Максимилиана ждешь? - как можно более приветливо спросила я. Она неопределенно пожала плечами:
- Я жду маму. Она пошла к Шарлотте, проверить, не случилось ли чего-нибудь.
- Давно ушла?
- Около часа назад.
Я не испытывала большого желания продолжать разговор - мне и без того было о чем подумать, - и хотела уже подняться к себе, но тут дверь открылась вновь, пропуская еще двоих - мадам Дюпле и Робеспьера, бледного, трясущегося, марионеткой повисшего на ее локте. Он пытался устоять на ногах, но ему это давалось с трудом, и женщина не могла его удержать, но глупо было думать, что Нора тут же не придет ей на помощь:
- Боже мой! Максим! - мадам Дюпле сдала ей полубесчувственного Максимилиана буквально с рук на руки и тяжело упала на первый подвернувшийся ей стул, начала обмахиваться ладонью на манер веера, переводя дыхание.
- Что случилось? - спросила я, не зная, на кого смотреть - то ли на Нору, мертвой хваткой вцепившуюся в Робеспьера, то ли на ее мать, сидевшую с видом героини. - Вы его привезли обратно?
- Украла, если можно так выразиться, - с гордостью заявила мадам Дюпле. - Я пришла к этой девице, у нее не квартира, ужасная конура, и этот бедный гражданин весь больной… Девица меня пускать не хотела, но разве меня не пустишь!