Винтики эпохи. Невыдуманные истории [litres]

– Мы тэбэ знать нэ знаемо, проходь! – не сдержалась Ася и выдала, как приказала. – Хлопцi, я напишу на этого ублюдка в край: крайком Партии, крайком Комсомола и краевое НКВД, но попрошу всех подписаться.

– Бросьте, – попытался отговорить их Гелик. – Защищать немцев никто не будет. Ни в крае, ни в районе. Не хочу, чтоб из-за меня у вас были проблемы. Ничего не добьётесь. Наверху всё уже решено.

– То наше дiло. В школе нас учiлы бороться за правду – будем бороться, якучiлы. Верно, хлопцi?

Писала Ася ночью или после уроков, неизвестно, но вскоре в один из отделов НКВД вызвали её вместе с Тамарой. Они изложили всё, как было, – возможно, даже приукрасили, потому как на другой уже день вызвали их матерей. В большой роскошный кабинет с хрустальными люстрами и ковровыми дорожками женщин пригласили на мягкий диван. Напротив, за длинным столом, сидели люди в погонах, представители райисполкома, райкома Партии, а также директор школы и худенькая «классная» 8-го «а».

Человек в погонах излагал у стола причину внеочередного партийного собрания. Бесцветные глаза служителей власти оставались равнодушными – почёсывали за ушами, рисовали; следили за мухами на потолке; прикрывали лицо, желая скрыть, что дремлют. С широко раскрытыми глазами вслушивались в доклад, не упуская ни слова, лишь две женщины на диване.

Едва докладчик закончил, мать Аси вскочила и разошлась так, что разом проснулись и стены, и люди. Её пытались остановить: «Садитесь, успокойтесь, вам слова не давали», но – не тут-то было.

– Неча мне рот затыкать. Хочу – беру слово. Не хочу – не беру. Я ны в суде. По якому праву нас вызвалы? Мы партейцы – чы шо?.. Я чойсь ны помню, шоб нас у коммунысты прынiмалы. Окопники!.. Зары-ылись! Попряталысь! С дiтмы воюють… А дiтки нашi стоять, як и iх отцы, за правду – защищають хлопця, яко́го чуть ны убыв «ублюдок». И тiки за то, шо вiн нi мец— совэцький, между прочим. Мы в 30-х натерпiлись ны меньше iх; с той тiко разницей, шо нас на каж- ном углу «кулаками» обзывалы, а iх «фашистами». Щас ны тэ время. Страхи, як нас раскулачивалы да высылалы, уйшлы. Время вышибло страхi. Мiнi вжэ ничо не страшно: война отняла усiх. Схинув батько, сын и чоловiк мiй, боевой офицер. Одна радость – доча. За неї горло перехрызу. До Москвы дойду. Тiко троньте її – на вiсь свiт вас ославлю. Ны на робкого напали! – И обратившись совсем другим тоном к директору школы и классной руководительнице, закончила: А вас прошу, пока беды не случилось, этого ублюдка, сына секретаря, пересадить в 8-й «б». Можа, в друхом классе успокоиця. Уберите гниду из класса, а то за него вiзьмусь я – мало не покажется… Лясы точить и слухать, як тут от неча делать в ступе воду тол- куть, мэнi некада, так шо, дорогi партейцы, прощевайте. Пiйшла я. Корову доiть.

Хлопнула дверью и ушла. Тишину всеобщего оцепения нарушила Тамарина мама. Интеллигентная, красивая, она и заговорила интеллигентно, красиво, коротко.

– З. Ф. выразила желания учеников. К ним надо прислушаться. Это первое. Второе… – замолчала, вздохнула и кратко призналась. – Я ведь тоже немка. И признательна З.Ф., что правду о нас сказала. Гелик Германн ни в чём не виноват, а его едва не убили да к тому же пытались ещё и оклеветать.