Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

Он водворился в свою солнечную Италию – Любовь Ильиничну тотчас препроводили в отделение. Поговорили по душам, между прочим допрос учинив, малость постращали да и отпустили. Там люди с пониманием, солидные и неглупые. Раз говорит, что родилась здесь и здесь же косточки схоронит, стало быть – правду сказывает. Такими вещами не шутят.

В общем и целом обошлось, но вскоре повадился к ней некий капиташка в штатском. Придёт в дом, развалится в кресле и разговаривает вслух как будто сам с собой – толком не поймёшь, к чему клонит. Рассказывает всякие глупые истории, в том числе и про тех изменщиц, которые старухами возвращаются к жизни из мест весьма отдалённых. Если вообще возвращаются. То ли грозит, то ли в самом деле шутит, то ли склоняет к чему. Всё обиняками. Подумай, говорит, до утра, а чтоб я-де не марал попусту чистые бланки, сама приходи ко мне, без повестки, с открытым сердцем и душой, – побеседуем по-дружески, чистосердечно. Такими предложениями, дескать, не пробрасываются.

Ни жива, ни мертва от подобного участия в своей судьбе, Любовь Ильинична кликнула Капку и пожаловалась ему на свою долю горькую, а тот ей – пустяки, мол, не горюй. Ну-ка, плюнь ему в лицо! И давай тут Капка изображать того, что вознамерился пощупать-пощипать её – ну, плюй, плюй в лицо уроду! Любовь Ильинична рассмеялась сквозь слёзы и послушно плюнула. Тогда Капка ухватил одной рукой за волосы оплёванную голову подлеца да как саданёт другой ему под глаз – и мячиком поскакала голова по комнате, ударяясь о потолок, о пол, о стены, об углы мебели… Пока Любовь Ильинична в ладоши хлопала, голова плясала по комнате, не минуя ни единого выступа, – с четверть часа, никак не меньше.

Поутру Любовь Ильинична послушно явилась в кабинет. Принимает какой-то другой, тоже в штатском, – стеснительный, вежливый. Извините, говорит, гражданка, ошибочка с вами вышла, так что идите с миром на все четыре стороны и зла прошу не держать: работа у нас такая, непростая. Она и пошла, куда велели, но только-только оказалась на свежем воздухе, вздохнула вольно, как вдруг жёлтый бобик с синей полосой останавливается и выходит из него тот, подлец капиташка, – словно измочаленный. Трудно узнать. Мельком глянул на неё, дёрнул синюшной головой, да и втянул её в плечи, как будто испугался, что ненароком потеряет, – опрометью в служебную дверь.

С тех пор больше не тревожили.

Но вот честно признайтесь мне, какой, прости господи, олух поверит подобным россказням, пусть и мило, наивно поведанным?! Я слушал, кивал головой и соглашался, но, конечно, не верил, как не верил и в то, что если не считать отца с матерью, то отродясь у неё никого роднее не было. Ну да ладно! Раз говорит, что не было, стало быть, не было. Нехорошо обижать сироту.