Синеет речка Тара

— А я не Шурка, а Саша, — поправил старика тот, искоса позирая на него большими черными глазами.

Мохнатый рот старика растворился в редкозубой ухмылке.

— А ты сурьезный парень, — сказал он. — Это мне ндравится. Вот и подружим мы с тобой, а? Рыбу на озеро поедем ловить.

— Выдумывай — на озеро! — запротестовала бабка Катерина. — Утопить ребенка?

— Говори-и! — вскинул рыжие брови Устюгов, видя, как при последних словах жены гостья изменилась в лице. — Я вон с малых лет, с таких же вот, как он, на воде, и ничего. Да что там! Идем, Шурка-Сашка, лодку конопатить, а то, если слушать баб, и рыбаком не станешь.

Мальчонок с радостью принял предложение, судя по тому, как загорелись его умные черные глазенки и как он заторопился из-за стола.

Солнце заглянуло краешком в окно, проложило по белой скатерти яркую дорожку и огненно заиграло на медной конфорке самовара, бросив зайчики в темный угол. Бабка Катерина сытно икнула и, покосившись на угол, подумала: «Не пресыщайся, раба божья Катерина, до безобразной икоты глупой овцы». Она даже засмущалась. Гостья, чтобы сгладить неловкость старушки, поблагодарила за угощение и поднялась из-за стола.

— Не обессудь, милая, — сказала бабка Катерина. — Чем богаты…

— Да что вы, бабушка! — весело перебила Тоня. — У вас все так вкусно — и рыба, и варенье, и творог со сметаной. Давайте лучше я помогу вам убрать со стола.

Проворными и ловкими руками она собрала тарелки, блюдечки, стаканы и все это сложила в медный тазик, который успела подсунуть ей старушка, отговаривая, впрочем, от лишних хлопот. Но Тоня уже все залила горячей водой из самовара, и вскоре посуда влажно заблестела в шкафчике за стеклянными дверцами. Потом Тоня нашла себе другую работу — начала чистить золой вилки и самовар.

— Ах ты, боже мой, Тонюшка, — говорила растроганная старушка, — зачем ты все это? Я б и сама… Фартушек вот. Фартушком хоть подвяжись.

Она с материнским умилением наблюдала за тем, как женщина повязывала на тонкую талию пестренький ее фартук, как принялась потом за дело, отчего и самовар, и тазик вскоре загорелись золотом. Горело и лицо Тони молодым здоровым румянцем. Старушка любовалась ею и думала о том, что вот такую бы жену Степану, а ей — невестку. И красивая, и простая, и умная, и работящая.

В ней бабка Катерина увидела себя, когда была такой же молодой. Это старушку растрогало, и она незаметно от гостьи всплакнула, чего с ней давненько уж не случалось.

Между тем Тоня придирчиво осмотрела избенку и предложила старушке навести красоту. Она старательно обмела с потолка, со стен паутину, побелила их, протерла окна, вымыла до восковой желтизны полы, и изба сразу преобразилась. Стены будто распрямились и раздвинулись, больше стало света и теплого, веселого уюта, от которого на душе у старушки стало так радостно, что она вторично прослезилась. Вот ведь оказия! Скоренько смахнула пальцем с ресниц слезинки и сказала разгоревшейся от работы Тоне:

— Проворна-а-а ты, девонька, ой проворна!