Синеет речка Тара
- Автор: Домаров Константин Васильевич
- Год: 1985
- Язык: русский
- Год: Радянський письменник
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Синеет речка Тара». Краткое содержание книги:
Автор правдиво, интересно, с большой душевной теплотой рассказывает о родном ему сибирском крае, о деревне, о крестьянах. Перед читателем раскрываются разные судьбы, разные характеры людей, но всех их объединяют общие черты — трудолюбие, честность, доброта и неизменная любовь к земле, к своей Родине.
Шел двадцатый год. Уцелевший на фронте и от тифа, отец кое-как в разбитой теплушке добрался в Татарск. На дворе осень с промозглым, часто моросящим дождем. Грязь кругом — ног не вытянешь. Городишко совсем обезлюдел, мертвенно пустой, холодный и неприютный. На станции, возле деревянных пакгаузов и на болотистой привокзальной площади валяются трупы, видно, выброшенных из вагонов тифозных солдат.
В потрепанной куцей шинельке, в разбитых солдатских ботинешках, меся сланцевую кашу, отправился сумерками отвоевавшийся солдат домой, в свою деревню Ольгино. Дорога вела через старое кладбище, и тут отец услышал, будто человек стонет.
— Пошел между крестов на стон, — рассказывал отец, — гляжу и глазам не верю: в ямке такой лежит она. Бабенка та. И что делать — не знаю. А она, слышу, просит: «Помоги, добрая душа. Моченьки моей больше нет». Ну, я и разгреб ту землю-то руками, вытянул ее из моилы. А она-то — мамочки мои! — как шкилет, вся иссохла. И одежонка на ней — одни рямки, ноги босые. Ай-яй-яй! Я на плечи ее и поволок. К каким-то старикам в избенку ее занес. За ночь-то тама она маленько ожихорела, повеселела. Бабенка она была ешо не старая, лет под сорок, может. Ну-у, раз из моилы ты, баба, выкарабкалась, дак и жить теперь тебе до сотни.
В сумке у меня завалялись полтора сухаря да крошки. Запарил все это кипяточком и ей: «Ешь, ешь, подруга!» Сам собрался — и бывайте здоровы. Нда-а!..
Потом-то уж, много позже, спросил я у отца про ту женщину — жива ли она? На это отец ответил:
— Да кто ее знает, сынок? Жила тутка, а теперь, поди, и умерла.
Был отец у нас в Киеве, на новоселье у меня. Осмотрел придирчиво цепким глазом комнаты, еще пахнувшие красками, сказал:
— Ну и ну! Отгрохали! Раньше у нас лишенцев аа болото отправляли, а тут хоть вас теперь раскулачивай, — шутил.
В Киеве ему не больно-то нравилось.
— И что вы тут хорошего нашли? — будто с самим собой рассуждал. — Бугры да ямы. И построились-то в яме. Прямо как в моиле. Осыпь меня золотом, а жить тут ни за что не согласился бы. У вас-то в Сибири какой простор! Равнина. Глянешь — все видно с одного конца и на другой конец. Да что тут говорить!..
Мы провожали его из Киева последний раз. Был он в подавленном состоянии. На вокзале, вылезая из такси, Иван прибил ему дверцей пальцы на правой руке. Он скривился, и мы пошли с ним в привокзальный медпункт. Симпатичная девушка в белом халатике осторожно перебинтовала ему пальцы, а он, забыв уж о боли, смотрел на нее, на девушку, добрыми глазами и улыбался:
— Поедем, красавица, к нам, в Сибирь. У нас-то, в Сибири, — эх! И мужики все орлы, как и мои сыновья. С такими не пропадешь.
Он стоял в проеме двери вагона возле проводницы и, подняв в прощальном жесте забинтованную руку, говорил:
— Сынки мои! Дети мои! Прощайте, мои дорогие!
В голосе его слышались и гордость, и любовь, и тоска.
— Прощай, тятя! До свидания, тятя!
Впереди показалось кладбище. Открытое, на ровном месте, без единого деревца. Последнее пристанище моего родного человека, отца моего — вечного, как сам он говорил, труженика. Все…
Он как-то сказал шутя:
— Я умру сразу, никому не надоем болезнями. А смерть… Она мне не страшна. Хоть в рай, хоть в ад. Тут ад, пожалуй, пострашней был, но выстояли. А там… Не пропаду и там. Вот только бы не позабыть топор с собой прихватить.
Отец уходил из жизни навсегда — в вечность, оставляя после себя заметный след добрых дел человеческих.
ГРОЗА НА ЕЛЕНЬ-ОЗЕРЕ
Повесть
1
Старик Устюгов вылез из своей избенки на улицу, словно медведь из берлоги после долгой зимней спячки.
Апрельское солнце в бирюзовом небе ослепило его ликующим светом. Старик прищуренно смотрел на оранжевого петуха, который стоял на ветхом плетне и мятежно горланил. Устюгов чему-то усмехнулся в курчавую, с малиновым отливом, черную густую бороду и покачал головой. Ведь за ночь всё так изменилось. Серый сугроб, который еще вчера заслонял собою до половины оконце и застил свет в избе, теперь лежал грязной ковригой, истекая серебряными ручейками; просторнее будто стало в ограде; выше поднялся амбарушко, на зазеленевшей крыше которого сидел нарядный, в радуге, скворец и радостно высвистывал. Пахло пробуждающейся землей, перегаром навоза, дымком спаленной прошлогодней травы, завалинкой и нагретыми на солнце бревнами. Чем-то близким, неповторимым повеяло вдруг на Устюгова, что-то вспомнилось из далекого, навсегда ушедшего детства — такое тихое, ласковое и бесконечно дорогое. Но это было лишь мгновение. Воспоминания и чувства прошлого, вызванные запахами и красками весны, не удерживались в голове старика и ускользали, как мальки из рук.