Синеет речка Тара
- Автор: Домаров Константин Васильевич
- Год: 1985
- Язык: русский
- Год: Радянський письменник
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Синеет речка Тара». Краткое содержание книги:
Автор правдиво, интересно, с большой душевной теплотой рассказывает о родном ему сибирском крае, о деревне, о крестьянах. Перед читателем раскрываются разные судьбы, разные характеры людей, но всех их объединяют общие черты — трудолюбие, честность, доброта и неизменная любовь к земле, к своей Родине.
— Мама моя благоверная! Кого я вижу! Хасием! Тогда прошу к нашему шалашу. У нас сёдни маленький праздник.
Отец спросил про Лавруху — что теперь с ним?
— Эге-е! — мотнул седыми кудрями Канка. — В войну не стало моего родителя. Семи десятков ему ешо не было, да со смертью не договоришься. А я на войне был, а вот живым остался. И сёдни мне ровно пять десятков. Старик не старик, а внуков вон цельная куча. Вот и давайте еще понемножку. Давай, дед Василий, с дедом Канкой и за ваше здоровье и за упокой и светлую память моего отца Лаврухи — сына божьего.
Мы, кажется, немножко засиделись. Воспоминания и все такое. А Канка по просьбе отца взял в руки гармонь, проиграл что-то свое, цыганское, и даже спел всем полюбившуюся современную «Где же вы теперь, друзья-однополчане». Хорошо Канка спел, с душою. И вдруг Ванька попросил у Канки гармонь.
— А разве тоже можешь? — спросил Канка.
— Да мо-ожет! — сказал отец и Ваньке: — Ну-ка, сынок, что-нибудь там по мелочи хватани, чтоб солнце вон зажмурилось.
Ванька с присущей ему завзятостью гармониста принял из рук Канки почти новенькую хромку с малиновыми, как маков цвет, мехами, надел через плечо ремень и тут же пробежал пальцами по пуговицам сверху вниз и обратно. Гармонь весело и голосисто откликнулась бархатистыми переборами, словно обрадовалась, что ей наконец-то посчастливилось попасть в руки настоящего мастера. И тут же залилась, почти захлебываясь всеми своими голосами и подголосками, запостанывала сладостно басами, так и выговаривала известную уже нам степановскую плясовую. И видел я, как ошарашенно улыбался цыган Канка, как восторженно глазел его кареглазый и темноволосый зять. Выражение их лиц так и говорило: «Ох, до чего же ты это, братец, здорово играешь! И под какой счастливой звездой родился твой талант необыкновенный?»
Зачарованно слушали Иванову игру и цыганки, просветлев красивыми лицами. И цыганчата скучились, прижавшись друг к другу, лупато глядя на играющего.
Когда Иван закончил играть, то некоторое время стояла абсолютная тишина и было слышно, как потрескивают в пламени костра сучья валежника.
— Да-а, мамочки мои! — сказал Канка и потянулся было к бутылке, но тут Иван кивнул мне, завел любимую тяти и мамы «Вспомни, милый, тот вечер заветный».
Мы пели и видели, как любовно смотрел на нас отец, как улыбался довольно, гордясь своими сыновьями. Он одобрительно покачивал головой, и захмелевшие чуток глаза его излучали любовь к нам, своим сыновьям.
Песню нашу цыганы приняли с восторгом и попросили спеть еще что-нибудь. И мы спели. Вернее, пел только я, весь уж отдаваясь порыву души, как это всегда было со мной в моменты особого вдохновения:
Иван тонко, с любовью аккомпанировал мне, а потом не выдержал и включился в песню. У нас всегда с ним получалось хорошо, а сейчас мы с ним прямо-таки вышли, как говорится, из берегов.
Канкина жена сказала:
— Ай-яй-яй! Весь советский эсэсэр объехала, а такого еще не слыхала.
Отец нам потом говорил:
— Родил я вас, сынки, не напрасно. Одно только плохо — не при нас с матерью вы живете. И занесло же вас куда-то. Подумаешь иногда вот так: и зачем только вас растил?
Слова его глубоко тронули меня. Но что поделаешь: так в жизни вышло, что живем врозь. А если бы жили вместе, то не было бы той праздничной радости, что охватывает тебя при встрече после долгой разлуки. Жизнь тогда шла бы однообразно, без тех же встреч и расставаний, которые как бы снимают с тебя усталость прошлого, обновляют душу и прибавляют сил для новых и новых дел. И не было бы радости общения с родным краем, по которому соскучился и который для тебя даже и в ненастье — дождь, ветер, пургу — становится бесконечно дорогим.
В последнюю нашу с отцом встречу зимой прошлого года отправились мы в городскую баню. Отец шагал с веником под мышкой, по-стариковски чуть сгорбившись. Он все молчал, а тогда и говорит:
— Я вот хожу в баню и вижу, как там отец с сыном моются. Михалёвы. Я их знаю. Старичок-то седенький, сухонький такой. И шайку-то сам с водой не подымет. А сын так уж возле него. И головенку-то ему намылит да помоет, и в ушах, и спинку, и каждый пальчик на руках и на ногах потрет. Ей-бо! А старичок-то, батюшки, такой уж довольный!..
К чему это клонит тятя, я хорошо понимал. Попарил я хорошенько его, как когда-то парил он меня, пацана, на полке в нашей бане, потом долго тер ему мочалкой худую спину, помассировал больную поясницу.