Олимпийские игры в политике, повседневной жизни и культуре. От античности до современности

Подобное отношение к состязаниям в борьбе не мешает Тертуллиану в сочинении «К мученикам» легко использовать похожие образы для описания того, как мученики в тюрьме тренируются для победы в состязании: «И вот, ваш наставник Иисус Христос, который умастил (unxit) вас Святым Духом и вывел на эту борцовскую площадку (scamma), пожелал, чтобы вы накануне состязания (agonis) подвергли себя определенным ограничениям для укрепления. Ведь и борцы (athletae) для укрепления тела соблюдают строгий режим» (Tert. Ad Mart. III.4. Пер. Э. Г. Юнца).

Аналогичным образом в завершение своих гневных осуждений в XXIX главе трактата «О зрелищах» Тертуллиан использует образы спортивных состязаний, чтобы выразить уже истинно христианские смыслы. Оказывается, в рамках религии можно найти превосходящие римские собственно христианские зрелища (spectacula Christianorum): «Святые, вечные и бесплатные» (Tert. De Spect. XXIX.3). Гонкам колесниц противопоставляется стремление к спасению («ты должен мчаться <…>, отстаивая честь болеющей за тебя церкви»), кулачному бою и борьбе – победы христианских добродетелей над человеческими пороками («таковы наши состязания (agones)»), кровопролитию гладиаторских боев – пролитие крови Христом, поэтическим изощрениям античной литературы – простота христианской, всем зрелищам вместе взятым – грядущий триумф Второго пришествия.

Укорененные в новозаветной традиции спортивные образы и метафоры свободно проникают в язык североафриканского богослова. Это, конечно, риторические приемы, но за их использованием стоит отсутствие при заимствовании языка и образного ряда таких же жестких границ, какие оказались проведены данным автором между языческой и христианской повседневностью. Да и сами эти границы в реальности могли иметь лишь весьма условный характер, т. к. раннее христианство не существовало в каком-то автономном герметичном культурном пространстве. Нам кажется в полной мере справедливым утверждение Э. Ребилларда о том, что принадлежность к христианству не исчерпывала всего спектра идентичностей ранних христиан (Rebillard 2012: 33). Христианский мир тесно и во многих аспектах соприкасался, пересекался и местами даже совпадал с языческим миром, но это вовсе не означает, что самостоятельной христианской общности не существовало вовсе. Важно помнить, что социальных, религиозных, культурных и любых других общностей, принадлежность к которым мог ощущать любой конкретный человек, могло быть достаточно много.