Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Еще удивительнее, что то же самое говорит и Р.Ю. Вип­пер. «При завоевании Поволжья московские конные ар­мии вели бой с воинством себе подобным и руководились стратегией и тактикой весьма простыми. Совсем другое дело — ройна западная, где приходилось встречаться со сложным военным искусством командиров наемных евро­пейских отрядов: московские войска почти неизменно терпят поражение в открытом поле»25.

И наконец, даже С.В. Бахрушин, сочинявший почти столь же восторженные гимны Ливонской войне, как и Виппер, признается со вздохом, что «Россия в XVI веке еще не была подготовлена к решению балтийской пробле­мы»26. Другое дело, что и эту мрачную оценку почтенный автор умудряется повернуть оптимистически: «Тем более поражает проницательность, с какой Иван IV осознал ос­новную жизненную задачу русской внешней политики и на ней сосредоточил все силы своего государства»27. Может быть, кто-нибудь подскажет мне, где здесь логика? Когда еще такое бывало, чтобы вину в национальной катастро­фе объявляли доказательством проницательности и госу­дарственного ума?

Впрочем, в Иваниану нам еще предстоит углубиться. А пока не станем отвлекаться от самого Ивана.

ПОСЛЕДНИЙ КОМПРОМИСС

То, что было несомненно для историков, тем более бросалось в глаза всем, кто сам участвовал в этих «столк­новениях с западным неприятелем в чистом поле» и кому «поворот на Германы» сулил неминуемую гибель. «Мы же паки о сем, — писал Андрей Курбский, — и паки ко царю стужали и советовали: или бы сам потщился идти или вой­ско великое послал в то время на орду, он же не послу­шал, предукаждающе нам сие и помогающе ему ласкате­ли, добрые и верные товарищи трапез и кубков и различ­ных наслаждений друзии, и подобно уже на своих сродных и единоколенных остроту оружия паче нежели поганом готовал»28.

Мотивы мятежного князя очень близки тем, по которым Правительство компромисса настаивало на антитатарской стратегии: «Тогда время было над бусурманы християн- ским царем мститися за многолетнюю кровь християн- скую, беспрестанно проливаему от них и успокоити собя и отечества свои вечне, ибо ничего ради другого, но точию того ради и помазаны бывают еже прямо судити и царст­ва, врученные им от Бога, обороняти от нахождения вар­варов»29.

На одной чаше весов с антитатарской стратегией ле­жал, как видим, «прямой суд», а на другой — вместе с от­казом от нее — террор «на сродных и единоколенных». Правительство понимало, что от того, какая чаша переве­сит, зависит его жизнь. Есть основания думать, что пони­мал это и царь. Уже в годы опричнины он восклицал в письме к Курбскому: «Как не вспомнить вечные возра­жения попа Сильвестра, Алексея [Адашева] и всех вас против похода на германские города... Сколько мы услы­шали укоризненных слов от вас — не стоит подробно и рассказывать!»30 Дальше царь откровенно признается: «Что бы плохое ни случилось с нами — все это из-за гер­манцев»31. Если контрреформаторы и впрямь искали по­вод поссорить царя с правительством, они, как видим, преуспели.