Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Такой ценой заплатила Москва за «поворот на Герма­ны», стратегическую альтернативу контрреформаторов. Вот когда, по словам современного историка, и впрямь оказалась она для Европы «лишь названием аморфной географической области, где жили варвары раскольники, поклонявшиеся королю-монаху. Никакого интереса для нее, кроме как источник сырых материалов и доходное место для разорившихся балтийских баронов, Россия больше не представляла»21.

НА ЗАПАДНОМ НАПРАВЛЕНИИ

Как бы ни были серьезны ошибки Правительства ком­промисса, эту катастрофу оно предвидело, против «пово­рота на Германы», положившего конец антитатарской стра­тегии 1550-х, боролось до последнего вздоха. Контрре­форматоры же, напротив, соблазняли царя возможностью быстрой победы над Ливонией. Пора и нам посмотреть, как обстояло в те годы дело на западном направлении.

Ливония (сегодняшняя Прибалтика) и впрямь так осно­вательно со времен Ивана III деградировала, что должна была казаться перезревшим плодом, который сам просил­ся в руки завоевателя. Она давно уже перестала быть еди­ным государством, способным себя защищать, и превра­тилась в аморфный конгломерат торговых городов, епис­копских и орденских владений. Вот как описывает ее Карамзин: «Многослойное разделенное правительство было слабо до крайности. Пять епископов, магистр, ор­денский маршал, восемь командоров и восемь фохтов владели землею; каждый имел свои города, волости, уста­вы и нравы»22.

Но это была коварная и обманчивая слабость ничейной земли, лежащей между несколькими крупными хищника­ми. Все они зарились на ее порты, ее богатые города и первоклассные крепости. И каждый поджидал, когда другой, самый жадный и глупый, протянет к ней руки. За­ранее было видно, сколь неблагодарной будет эта затея. Ибо сама слабость Ливонии парадоксально оборачива­лась ее главной силой. Там не существовало единого нервного центра, поразив который можно было вызвать политический паралич. Каждую крепость предстояло вое­вать отдельно. А крепостей были сотни. Такую войну ни бурным натиском, ни генеральным сражением не выигра­ешь, в ней можно было лишь увязнуть, как в трясине, го­товой принять в себя кости целого поколения безрассуд­ных завоевателей.

Тот, кто бросился бы на соблазнительную добычу пер­вым, не только жертвовал престижем, открыто объявляя себя разбойником, но и неизбежно сплотил бы против се­бя всех остальных хищников, которые под видом восста­новления справедливости, за его же счет, взяли бы добы­чу даром.