Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Естественно, что не прошло и двух десятилетий, как Са­иб-Гирей снова появился под Москвой с ордою. И на этот раз шли уже с ним открыто «турецкого султана люди с пушками и пищалями». Шли нагайская, кафинская, аст­раханская, азовская, белгородская орды. Ожил, каза­лось, старинный кошмар Москвы. Опять, как при недоб­рой памяти ханах Золотой Орды Тохтамыше, Едигее, Ах- мате, двигалась на нее вся большая татарская рать. Опять от имени ребенка-государя (Ивану было 11 лет) призыва­ли воинов за «святые церкви и за православное християн- ство крепко постоять». Опять, укрепляясь духом, говори­ли россияне, прочитав призывную грамоту к братьям и се­страм: «Послужим государю малому и от большого честь примем... Смертные мы люди, кому случится за веру и за государя до смерти пострадать, то у Бога незабвенно бу­дет, а детям нашим от государя воздаяние будет»13.

Страшно подумать, как они ошибались. Кровью и желе­зом воздаст их детям «большой государь».

Саиб-Гирея от Москвы отбили. И на этот раз сигнал грозной опасности был наконец услышан. С приходом Правительства компромисса фронт московской политики, пусть с четвертьвековым опозданием, повернулся на юг.

Первый успех на этом новом историческом повороте — разгром и ликвидацию поволжских ханств — нельзя, од­нако, было считать финалом новой, антитатарской страте­гии. Ведь оставался Крым. За ним маячила Турция. И ждать покоя от них отныне было нельзя.

Более того, покорение Казани не улучшило, а ухудшило международное положение Москвы. Казань была татар­ским царством лишь по имени, на самом деле она пред­ставляла собою многонациональное государство. Под та­тарами в ней сидели, как выразился Курбский, пять язы­ков: мордва, черемисы, чуваши, вотяки и башкиры. Москва неожиданно для самой себя становилась империей.

Между тем весь план Реконкисты, если помнит чита­тель, опирался как раз на принцип национальной и рели­гиозной однородности русского государства. Именно на нем, как мы помним, и строил Иван III свою стратегию рас­членения Литовской империи. Теперь, когда империей оказывалась Москва, очевидно было, что именно на этом и постараются сыграть турки.

Еще в 1520-е крымский хан уверял, что Казань — «юрт наш». По-татарски это как раз и значило «отчина». Отсю­да был лишь один шаг, чтобы «юртом нашим» объявил Ка­зань и султан — обретая священное право добиваться расчленения России. Короче, останавливаться на полдо­роге, не покончив с его притязаниями раз и навсегда, бы­ло нельзя. Сам статус Москвы как великой державы зави­сел теперь от этого. Просто не могла она вступить в евро­пейскую семью полноправным членом, покуда висела над нею тень зависимости от Турции.

Да и в самом непосредственном смысле Крым был смер­тельно опасен. Он держал под контролем богатейшие об­ласти страны. Юг, ее потенциальный хлебный амбар, ле­жал мертвым —■ копыта татарских коней превратили его в пустыню. Даже не нападая, Крым разорял Москву. Даже не имея сил покорить ее, способен он был вызвать в ней национальный кризис. Так, по-видимому, и рассуждали по­литики Правительства компромисса. И правота их подтвер­дилась самым жестоким образом. Отказ от антитатарской стратегии и впрямь вызвал в Москве национальный кризис.