Синеет речка Тара
- Автор: Домаров Константин Васильевич
- Год: 1985
- Язык: русский
- Год: Радянський письменник
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Синеет речка Тара». Краткое содержание книги:
Автор правдиво, интересно, с большой душевной теплотой рассказывает о родном ему сибирском крае, о деревне, о крестьянах. Перед читателем раскрываются разные судьбы, разные характеры людей, но всех их объединяют общие черты — трудолюбие, честность, доброта и неизменная любовь к земле, к своей Родине.
Когда же змей, ковыльнув в небе, пошел вниз, падая на избенку бабушки Микулихи, то старушка побежала с перепугу в избу, да на низеньком крылечке споткнулась и больно ушиблась головой о дверной косяк.
— Бабуля, — сказал ей Василий Иванович, — извините. Моя это вина. Ребятишек хотел порадовать, а вышло, что вас напугал и боль причинил. Поправляйтесь, бабуля, да не удивляйтесь теперешнему нашему времени. Придет скоро такое, когда и машины в небе будут летать.
Дела в нашем колхозе пошли на лад. Открыли у нас и ясли, и женщины теперь могли спокойно работать в колхозе, не переживая за своих ребятишек. Тогда по решению колхозного собрания плотники приступили к расширению школы, чтобы все три класса могли заниматься в одну смену.
Большим событием в нашей деревне было появление немого кино. Разве это не чудо, когда на белом полотне, натянутом на стене конторы, бегали, суетились, вытворяли всякое-разное живые люди! Мы с увлечением смотрели, как толстопузые, лысые и мордатые мужики сходились на шпагах, как обжирался и обпивался на каких-то поминках волосатый поп с крестом на чреве. Тут уж удержаться от смеха, от хохота не было никакой возможности. А вот когда посмотрели про Чапаева, про тех моряков, что из Кронштадта, то уж тут и подавно только и жили этими кинофильмами.
Появился наконец и у нас в колхозе патефон. Слушали мы его вечерами, собравшись в конторе. И вспоминался мне дом Заиграйкиных, граммофон с большой медной трубой, из которой лилась музыка и звучали красивые голоса певиц и певцов. Патефон пел потише, чем граммофон. Да еще — экая досада! — быстро тупились иголки и патефон шипел, сипел и хрипел, как простуженный. И этот самый, ну, который все читал так потешно: «Попы, цари, монахи! На кой черт вы нам сдались!» — он тоже будто простудился, и теперь у него выходило что-то такое непонятное, словно говорил он через силу, шамкая и кашляя. А отец все шутил:
— Устал мужик. Поговори-ка столько кажный день божий, дак и без языка останешься.
Радостно мне было еще и потому, что из Копейска вернулась семья дяди Лариона Емельянова, дружки мои — Володька и Санька. Не вернулась только их мама — тетя Нюра. Умерла она будто от чахотки, а может, как говорила моя мама, от тоски по родному краю.
Дядя Ларион сразу же взялся за топор и вместе с плотниками пошел делать к школе пристройку.
Отец ему говорил:
— Может, тебе, Андрияныч, меня сменить? Ты и грамотный, да и опыта у тебя побольше. А мне бы лучше с топором. Один раз побывал уж там за свою деятельность, боюсь, что снова запроторят. Вот бьюсь, как рыба об лед, а толку мало. У тебя-то получалось куда как лучше.
— С меня, Василий, тоже хватит того председательства, — сказал дядя Ларион. — Хочу пожить спокойно, без дерганины и всего такого. Так что, друг мой любезный, старайся. Надо будет, я в чем-то советом тебе помогу.
И Василий Иванович постоянно подсказывал отцу, как лучше справляться с колхозными делами, как убеждать людей, а не ругаться с ними.
А тут в наш дом пришла беда — захворала годовалая сестричка Катя, а вслед за ней и девятилетняя Зоя слегла пластом. Буквально за неделю и сгорели обе. Сперва Катя, потом и Зоя. Маленькую задавила скарлатина, а старшую унес брюшной тиф.
Я тяжко переживал смерть моих сестренок, которых вот уж как любил, и особенно маленькую — Катю. Бывало, от зыбки не отойду, пока с ней не наиграюсь, не расцелую ее в беленькие пухленькие щечки, пока все пальчики не пообсасываю. А она гугукает что-то, лампасеевый свой носик раздувает, ножонками сучит и улыбается ангельски, глядя на меня синими, как полевые колокольчики, глазенками.
С опечаленным сердцем смотрел я на лежавшую в белом гробике сестричку. Была она, как живая, лишь только височки ее синели мертвенно да синими были ноготочки на меловых, застывших на грудке пальчиках. Смотрел и не верил, что ее скоро унесут и закопают навсегда в глубокую яму землею. Не верил… А тут вот и Зои не стало.
Умирала Зоя тяжело. Она мучительно корчилась и стонала. Мама рвала на себе волосы, у нее плохо стало с сердцем. Я, забившись на печку, видел, как она с побелевшим смертельно лицом и какими-то бессмысленными, обезумевшими глазами то выбегала зачем-то из избы в сенцы, то возвращалась назад, хватаясь за грудь и задыхаясь.
— Ма-ма… ма-мочка… — слабым голоском звала Зоя, когда ее отпускали смертельные муки. — Тятенька… вынеси меня на улку…
Тятя взял Зою на руки. Ее головенка со светлыми косичками опустилась ему на плечо, длинные ноги безжизненно повисли.