Гражданская рапсодия. Сломанные души

Люди в кузове задвигались, кто-то прошипел ругательство. Глушко обернулся к автомобилю, поднял руку, призывая товарищей соблюдать спокойствие.

— Разумеется, вы можете меня расстрелять, — согласился он. — Но меня это не пугает. Как и моих товарищей. Мы знали куда и на что шли, — он помолчал, ожидая ответа. — Но вы разумный человек, я справлялся о вас в Совете. Отзывы оказались самые положительные, поэтому я предлагаю следующее: вы отпускаете арестованных, а мы позволяем покинуть вам город беспрепятственно.

— Покинуть город?

— Сегодня утром вся полнота власти перешла к Военно-революционному комитету. Ваши части на вокзале и на винных складах окружены. Им либо придётся сдаться, либо мы их уничтожим. У вас нет иных возможностей принимать решения, кроме как продиктованных здравым смыслом. Ваше время закончилось, у вас нет сил, противостоять нам. Наши боевые отряды насчитывают три тысячи бойцов. Вы человек военный, вы должны понимать насколько ваше положение проигрышно. Лишняя кровь нам не нужна. Если мы сейчас договоримся, то вы сможете уйти. Препятствий вам никто чинить не станет.

Толкачёву казалось, что до этой минуты полковник Мастыко нервничал. Его нервозность не выражалась явно, она исходила из смысла разговора. Ни ему, ни кому-либо другому не была понятна та смелость, с которой председатель Глушко шёл на пулемёт. Но вот ситуация прояснилась. Полковник завёл руки за спину, качнулся на каблуках. Никакой нервозности, полное спокойствие и даже равнодушие, ибо стало ясно, что Левицкий со всеми его выводами не прав: бунт не назревал — он созрел и разразился. Повторялись ростовские события, с той лишь разницей, что в ноябре прошлого года в пятидесяти верстах от города не стояли большевистские части, способные прийти восставшим на помощь.

Это меняло многое. Иных сил противостоять большевикам, кроме роты Киевской школы прапорщиков, в Таганроге не было. Это в лучшем случае две сотни человек, и в условиях городской застройки — да в любых условиях! — сражаться против трёх тысяч пусть плохо подготовленных в боевом отношении, но хорошо мотивированных красногвардейцев, было бессмысленно. Толкачёв подумал, что полковник Мастыко обязан принять предложение Глушко, вывести юнкеров из города, и уже соединившись с полковником Кутеповым, вычистить эти Авдиевы конюшни.

Мастыко ответил жёстко:

— Военно-полевым судом за грабёж и убийства ваши товарищи приговорены к высшей мере наказания. Час назад приговор приведён в исполнение.

Глушко сжал губы, и это была единственная его реакция на известие о гибели своих людей. Он снял шапку, лоб прочертили глубокие складки.

— Вы поплатитесь за ваш произвол, — справившись с волнением, сказал он.

— Вы отдаёте отчёт своим действиям, господин большевик? Вы подняли бунт, пытаетесь свергнуть законную власть, но обвиняете нас в произволе.