Эпоха 1812 года и казачество. Страницы русской военной истории. Источники. Исследования. Историография [litres]

«английская»[281], «русская»[282], с некоторыми оговорками ― «немецкая»[283]. Но вот о существовании «французской партии» в источниках можно найти только искаженные отголоски[284]. Правда, в переписке 1812 г. у некоторых русских патриотов в шовинистическом угаре в качестве давнишнего пугала фигурировали «иллюминаты» и «мартинисты» (чаще всего под них подходили масоны), правда, больше как некие фантомы и агенты Наполеона. Хотя на самом деле масоны изучали туманные доктрины европейских мистиков и клеймили революцию и французского императора как врага «всемирного спокойствия». Но эти термины («иллюминаты» и «мартинисты») больше использовались как жупелы, а также козырь для бездоказательных обвинений в пронаполеоновской ориентации и в стремлении заключить мир с Францией в адрес некоторых высокопоставленных лиц в окружении Александра I[285]. При этом стоит отметить, что в начале ХIХ в., не смотря ни на что, Франция по-прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой всей дворянской аристократической культуры и являлась законодательницей моды.

В целом же правительственная политика по отношению к Франции, в частности войны с Наполеоном в 18051807 гг., полностью поддерживалась дворянством[286]. А если возникало недовольство, то как раз по отношению к русско-французскому союзному договору в Тильзите в 1807 г. В нашей историографии несколько выделяется только позиция О. В. Соколова, когда он удивляется и сетует на неудачный выбор русских послов при Бонапарте в 1801–1805 гг., а также на их деятельность. Даже процитировал выдержку из письма посла С. А. Колычева царю: «Я никогда не свыкнусь с людьми, которые правят здесь, и никогда не буду им доверять»[287]. Что ж тут парадоксального? Под этими словами посла подписались бы тогда большинство русских дипломатов, сановников, генералов да и простых дворян. Это было господствующее умонастроение всего сословия. Иных, принимавших постреволюционную Францию и позитивно настроенных к ней правительственных чиновников в России не было, да и быть не могло в силу идеологической несовместимости. Поэтому не стоит удивляться холодному приему, которое оказывало русское общество (т. е. дворянство) практически всем посланникам Наполеона в Петербурге в 18011805 и 1807–1812 гг. Не смог избежать прохладного отношения к своей особе в бытность послом даже представитель французской аристократии А. О. Л. де Коленкур. В глазах русских дворян он оставался изменником своего короля и слугой «узурпатора» и «мещанина на троне» (к тому же он запятнал себя арестом герцога Энгиенского). На французские дипломатические приемы приходили в основном лишь чиновники, которым это вменялось по службе, дворянское общество же их игнорировало, а в среде гвардейской молодежи считались хорошим тоном всякого рода антифранцузские выходки. В то же время в России проживало большое количество французских роялистов-дворян. Они, можно сказать, попали в знакомую с детства атмосферу, в общество, в котором господствовали легитимистские настроения и образ мысли. Вот их-то охотно принимали в светских салонах; они являлись там желанными гостями и чувствовали себя своими людьми[288]. А очень многие из «мучеников революции» находились на государственной и придворной службе, в том числе в рядах армии, и никаких препятствий им не чинилось[289].