Балканская звезда графа Игнатьева

— Боже ж ты мой, боженька! — ошеломлённо воскликнул унтер. — Это же и есть море! Посмотришь на него — и точно всю свою жизнь вспомнишь, со всеми её волнами и складочками...

Море Никита увидел первый раз в своей жизни, и показалось оно ему очень красивым. Вода чистая-чистая, а вдали виднелись мачты пароходов да барок. Пляж был песчаным, камней и гальки, что особенно удивило Никиту, совсем не было. Зато у самой кромки полно ракушек и зелёных водорослей. А вода! Она была до того прозрачна, что на три и более аршина был виден каждый камушек, каждая рыбка. Солдатушки, раскрасневшиеся и распотевшие в пути-дороге, также стали выбегать из колонны к самому урезу, жадно черпали её руками и пили, пытаясь остудить телесный жар, и тут же плевались: «Бе, горько, скверно, солоно, тошнит!» И смех и грех!

Вскоре подошли к одной деревушке — греки её называли Лели — тут и остановились на отдых. Квартирка, в которой был расквартирован взвод Никиты, попалась чистая, хорошая. Сам унтер на правах хоть небольшого, но всё же начальника занял маленькую комнатку с окнами, выходящими прямо на море. Выспался и сразу же припал к окну, распахнув створки: «Ух ты! Дух захватывает! Какое раздолье!» Простору было на все четыре стороны много. От горизонта до горизонта тянулась узкая полоса чистого белого песка, за ним простиралась ослепительная синева, изредка обнаруживавшая песчаные проплешины, а над далёкими парусами кораблей парили белокрылые чайки. Одессит Бихневич странно как-то сказал про этих птичек: мол, это не просто твари Божии, а души моряков, нашедших себе могилу в пучине моря. «Может это и так, — думал Никита, — и не брешет вовсе Бихневич», ибо что-то человеческое слышалось ему в их резких голосах, криках и стонах. А вечером природа подарила Никите золотой закат солнца. Озарив всё своим светом, оно постепенно сползало пылающим диском в воду; краски стали медно-багровыми, а затем пепельными. Через мгновение была видна только часть светила, наполовину погрузившегося в пучину. Навстречу восторженному взору Никиты покатились, словно раскалённая шипящая лава, волны... «Господи, где я родился, где вырос и зашёл куда незнамо, — защемило в груди у него, — на сколько тысяч вёрст отделён я теперь от родины своей. Где милая Черниговщина, сады да кусточки, где Мглин и где я? И всё шаг за шагом, и как же зашёл далеко, и какие чудеса вижу».

На следующий день, чуть рассвело, он вышел на улицу. Вчерашняя жара сменилась таким же резким холодом — пронизывающий ветер дул с моря. На посту он заметил сгорбленную фигуру часового, одетого в ветхую и прожжённую шинель с накинутым сверху полотнищем переносной палатки; на ногах у него изорванные сапоги. Рядом уже разжигали костёр его сослуживцы, а кто-то пытался раскурить за неимением табака сухие древесные листья. Подошёл к своему взводу Никита, посмотрел на озябших товарищей. «Эх вы, бабы хохлацкие, а не солдаты! Ну кто вас учит так греться!» Стал приседать, ладонями бить по всему телу, а потом и вовсе под общий гогот прошёлся в приседе. «Ну, и молодчина наш взводный!» — говорили про него солдаты, а некоторые вообще полагали, что Никита «что-то такое знает», что не суждено знать каждому. Под словом «что-то» разумелось либо колдовство, либо хитрость, доступная немногим. После жидкого чая с сухарями велел Никита своим подчинённым почистить ружья, чтобы заблестели они как игрушки, и лично проверил взводные устройства. Оставив свой взвод на попечение Бихневича, решил Никита пройтись по селу, по сторонам посмотреть, что здесь и как.