Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда

У Сазонова нет сомнений, что «почин европейской войны принадлежит» Австро-Венгрии.[319] Как известно, Австро-Венгрия и Германия утверждали, что основной причиной войны было убийство наследного принца, в котором обвиняли Сербию и стоявшую за ней Россию. Сербские националистические круги видели в наследном принце Франце Фердинанде фигуру, которая станет препятствием на пути к созданию югославянского королевства за счет Габсбургской монархии. По количеству славянского населения Австро-Венгрия занимала второе место в мире после России. Францу Фердинанду приписывали проект преобразования двойной австро-венгерской монархии в имперскую тройственную австро-венгерско-славянскую федерацию. Реформирование Австро-Венгрии под властью энергичного и волевого монарха ставило бы под вопрос политические амбиции панславянской партии в России, близкой ко двору, с ее сочувствием русинам в Галиции и общим проектом «освобождения» Червонной и Угорской Руси, с безоговорочной поддержкой Сербии и стремлением направить все «славянские реки» в «русское море».

Как пишет в своем фундаментальном исследовании о Сараевском убийстве Владимир Дедийер, «не у многих политических деятелей было столько врагов в их собственной стране и за ее рубежами, сколько у наследного принца Габсбургского трона эрцгерцога Франца Фердинанда».[320] На кого только не падали подозрения в причастности к этому убийству. Вызывающая позиция и деятельность эрцгерцога порождала достаточно страхов, ненависти, подозрений у многих партий, сторон и стран. Ревностный католик, эрцгерцог лелеял планы возродить конкордат с Католической церковью, который был упразднен в 1871 году, и реставрировать, насколько возможно, католическую теократию, которая опиралась бы на правые военные круги австрийской аристократии. Его считали главой военной партии в Австрии, черным реакционером, ненавистником славян и сторонником войны с Сербией и Россией. Документы, обнародованные после войны, показали другую картину. В архиве кайзера, который был близким другом эрцгерцога и часто с ним встречался и совещался наедине, на полях доклада об его убийстве Вильгельм II написал собственноручно: «Эрцгерцог был лучшим другом России. Он хотел возродить Лигу Трех Императоров». Эту же идею в сентябре 1913 года высказал в беседе с кайзером и глава австрийского МИДа Берхтольд. После Балканских войн отношения двух сторон центрального союза опять поменялись чуть ли не на противоположные. Берхтольд, обеспокоенный холодной войной с Россией из-за сербов и русинов, высказался за возрождение Тройственного союза Германии, Австрии и России, считая разумным привлечь к нему англичан. Однако обиженный Вильгельм ответил, что хотя он сам был воспитан в традициях союза, но вынужден признать, что после смерти Александра III перед ним уже другая Россия, ею правят совсем другие люди, ищущие поражения Германии. Поэтому его уже не столь волнует судьба монархических начал и что станется с Россией, которая так отдалилась от Германии.[321] Что касается самого Франца Фердинанда, то из его бумаг, опубликованных впоследствии, явствует, что никакой войны он не хотел и в этом полностью соглашался с Францем Иосифом, с которым расходился чуть ли не во всем остальном. Как консерватор, кронпринц ценил Россию именно за самодержавие и видел в союзе с ней оплот против революции. Женившийся вопреки воле двора на чешской графине – Софии Хотек, которая была гувернанткой его племянников («на чешской служанке!» – негодовал император), – эрцгерцог хорошо относился к славянам своей империи, включая сербов и хорватов на Западе и русинов/украинцев на востоке; только итальянцам он не мог простить, что они отняли светскую власть у пап. В его бумагах найден был проект манифеста, составленный им на случай кончины Франца Иосифа и провозглашавший коренные либеральные реформы в отношении национальных меньшинств. Но сербов-сепаратистов, мечтавших о собственном объединенном государстве, не могли удовлетворить подобные реформы. Они его ненавидели. Снискал он враждебность и европейских либеральных кругов, которые боялись его клерикализма и антагонизма по отношению к либеральным тенденциям нового времени, цветшим буйным цветом и в самой Вене. Он сам утверждал, что европейские либералы в лице французских масонов покушаются на его жизнь.