Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

Будучи империей с сильными местными феодальными корнями, Австро-Венгрия вводила и социальные преобразования значительно раньше, чем они начались в России. Крестьяне наделялись землей, и всем подданным империи было даровано равенство перед законом с судом присяжных и несменяемостью судей.

Несмотря на преимущественно католический характер империи, все вероисповедания получили равноправие. Отменялись и сословные привилегии. Австро-Венгрия в области социального законодательства опережала не только Россию, но и Италию и Великобританию. Социально-демократическая и христианско-демократическая партии добились при благосклонности трона ограничения рабочего дня (1885), введения пенсионной системы и медицинского страхования, запрещения детского труда. По социальному обеспечению Австро-Венгрия стояла на втором месте в Европе после Германии. Сами подданные империи, включая и славянское население, считали долгое правление Франца Иосифа веком стабильности и благополучия, символом «добрых старых времен». Экономический подъем, начавшийся в конце XIX века, продолжался до самой войны и вывел Габсбургскую империю по уровню промышленного производства на четвертое место после Великобритании, Германии и Франции. Венгрия превратилась в главную житницу Европы. Такого поступательного развития Центральная Европа не знала ни до этого, ни после. Наблюдался расцвет городов, особенно Будапешта, Праги, Триеста.[308] Многие изобретения, ставшие быстро достоянием всего цивилизованного мира, – такие как торпеда и керосиновая лампа, телефонная станция, высокогорная железная дорога и электрический трамвай – появились впервые в Габсбургской империи.[309] Конечно же, Сазонов знал, что, кроме того, Вена была третьей культурной столицей мира после Парижа и Лондона, а австрийский двор оставался самым церемонным в Европе. Что же касается музыкальной да и развлекательной стороны, Вена лидировала с XIX века. По подсчетам историков, в Вене еще в середине XIX века «ежевечерне танцевали пятьдесят тысяч человек».[310] Каким же образом у главы российского МИДа, ответственного за внешнюю политику столь же многонациональной империи, только гораздо менее развитой, значительно менее свободной, но социально гораздо более уязвимой, возникло представление о Вене как о «гнилом угле Европы»?