Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Что касается твоего вопроса: я сегодня не советую ни одному немцу поступать на русскую службу. Современная и будущая Россия — самая страшная страна, которую себе только можно представить. С тех пор как вместе с Николаем ушел в могилу ореол армии, финансов, дипломатии и тому подобного, стало проявляться все самое отталкивающее в этой стране. Ты не знаешь сегодняшней России! Каждый хотел бы покинуть сейчас Россию, даже самые закоренелые петербуржцы как, например, Плессен, говорят в доверительных разговорах об этом.

А напротив — наша добрая, любимая, красивая Германия со своей угрюмой Померанией, своими высокомерными косными чиновниками, своими хитросплетениями, своими невежливыми жителями, своими порой плохо танцующими, плохо говорящими по-французски, плохо выдрессированными господами и дамами — но она остается единственной страной в мире, где можно найти внутреннее спокойствие и удовлетворенность и которой мы, слава богу!, принадлежим. Лишиться своего германского гражданства в 1860 г., чтобы стать российским Tschinownik, — это преступление против себя и отечества.

Мой Паша сейчас — в ужасном смятении. Вследствие пребывания в Берлине, тамошней нерешительности и неразберихи в нем вновь закипела кровь. Кажется, он считает, что скоро наступит его время. Состоится ожесточенное заседание палаты, Шлейниц выйдет из себя, потребует своей отставки — тогда-то паша и надеется вступить в должность. Но есть еще один большой вопрос: подходит ли он сам для Пруссии? Подходят ли пруссаки ему? В эти тихие, ограниченные обстоятельства (врывается — В.Д.) вдруг этот вулканический дух! Когда он неистовствует по поводу внешней политики Пруссии, я понимаю его. После Кастельфидаро[860] Берлинский кабинет нацелен на энергичные действия: «Мы можем лишь глубоко сожалеть о действиях и принципах сардинского правительства и высказывать свое неодобрение этих принципов и их результатов в самой решительной и основательной форме».