Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Так как наши принцы отъезжают послезавтра, я надеюсь найти верный способ передать это письмо. Из всех траурных мероприятий я не видел ничего, из прусских гостей — лишь тех, которые посетили меня, среди прочих — совершенно замечательный Мюнстер[832], который был у меня трижды. Когда я провожал на корабль последнего отъезжающего, сардинского секретаря, подхватил такую неприятную простуду, от которой вот только теперь постепенно отхожу. Я и не сожалею, поскольку хоть и не знаю лично принцев Карла[833] и Альбрехта[834], совершенно не чувствую, что должен тащиться к ним. Два торжественных мероприятия были, конечно, слишком утомительными. Это стоило и трудов, и беспокойств, и времени, прежде чем замечательная пожилая дама не упокоилась! Говорят, что вечером перед смертью она призналась своему духовному отцу в том, что унесет с собой в могилу грех, а именно то, что она не может простить императору Францу-Иосифу, как он плохо обошелся с императором Николаем[835].

Вскрытие проводил профессор Грубер[836]; для этого он прибыл в Царское во фраке. После окончания вскрытия глупый старый Апраксин, который всегда путешествовал с императрицей[837], сказал ему, что все было бы в порядке, если бы на вскрытие трупа Ее императорского величества он одел бы мундир вместе с орденами. Всё сейчас ополчилось против Карелля[838]; русская партия, во главе которой Еншин, хотят его даже во что бы то ни стало удалить. В траурной процессии должен был ехать верхом также и Эверс; он даже на коленях просил Борха освободить его от этого — тщетно! В течение восьми дней он брал занятия в манеже — и все обошлось хорошо. Тело упокоили в крепостной церкви рядом с Николаем (Николаем I — В.Д.). При рытье новой ямы из могилы императора стали распространяться ужасные миазмы[839], что снова взбудоражило басни об отравлении[840].

Варшавское свидание, было, что называется, более убогим, чем это передали в газетах. Австрийцы вели себя с ужасающим высокомерием, уезжали в гневе. Рехберг[841] с самого начала заявил, что следует принять решение, будут ли правительства состоять из якобинцев или легитимистов. На единственной конференции сам Александр II поставил его на место. Горчаков постоянно возвращается к своей дружбе с Луи, хвастает тем, что не боится отправлять свои депеши, предназначенные для Парижа, курьерами герцога Монтебелло, а однажды даже воскликнул: «Mais, messieurs, nous ne sommes pas ici à trois, nous sommes à quatre[842]» — как будто дух Луи парил над собранием. То, что последний во время конференции отправил письмо в Варшаву, это правда. Содержание: 1. Если Австрия нападет на Сардинию, Луи поможет Сардинии. 2. Если Сардиния нападет на Австрию, Луи останется наблюдателем, Виллафранкский мир будет сохранен, т.е. если Австрия и выиграет, она не сможет вернуть себе Ломбардию. Французы придумали на этот счет даже шутку: «Que l´Autriche ne pourrait que remporter une victoire platonique[843]», т.е. победа, при которой не завоевано ничего.