Давай перевернём Вселенную (СИ)
- Автор: Колотилина Октавия
- Язык: русский
- Жанр: Прочее фэнтези
Электронная книга - «Давай перевернём Вселенную (СИ)». Краткое содержание книги:
Грейн бросает рукоять меча, запахивает кое-как доспех, и, прокричав: «Твоя победа!» бежит в конюшню – переодевалась она там, за крупом верного Скалика; запасной кафтан хранила в запертом коробе для овса.
Поль что-то кричит вслед на своём птичьем, вокруг продолжаются поединки. Лязганье железа и чавканье глины. Видел ли он что-нибудь? Нарочно это сделал? А если – уже знает тайну брата Генриха?.. Позор, позор!..
…Грейн с рычанием оборвала воспоминание – оно и так завело слишком далеко, совсем не стоило Тиру столько показывать. Тот смотрел изучающе, подвинулся, взял за руку:
– Поль не знал, что ты девушка?
– Никто не знал, – ответила она, отводя глаза. – Я прибыла в Орден вместо брата, с его бумагами, оруженосцем и в мужской одежде. Если бы обман вскрылся – меня сожгли.
Котта спереди почему-то оказалась вся иссечена, вот-вот развалится: видимо, воспоминание было слишком ярким, повлияло на ментальное пространство. Грейн обхватила себя руками, не зная, что предпринять; Тир предложил:
– Да скидывай свой кафтан, новый сотку.
Отвернувшись от мужского взгляда, она дрожащими пальцами принялась собирать подол, чтобы не задрать ненароком рубашку. Однако та тоже оказалась порезана в лохмотья…
Хозяин деликатно поднялся, прошёл в створчатые двери, ведущие в рубку управления. Грейн с облегчением избавилась от негодной одежды.
Нити уже порхали кругом; они тёрлись о плечи, стремились между лопаток, приятно почёсывая следы от ремней. Несколько обвились вокруг талии, другие взбирались по внутренней стороне запястий, сплетали долгие лоскуты, гладили ключицы.
Казалось, что-то не то, всё по-другому, чем в прошлый раз, когда он делал одежду; только нега от прикосновений гладкого шёлка не давала двинуться, сковала истома, предвкушение неимоверной сладости. Чуть-чуть ещё… Надо бы остановить это, но возле шеи так приятно укутывает, нити текут между грудей, трогают соски – нет, уже слишком! – ещё трогают, и наваливается приятная тяжесть, руки стали неподъёмными, сжимается твёрдая фляга внизу живота.
Лоскуты скользили по распахнутым губам, которые хотели произнести: «Тиралик, что же ты делаешь?» – и не могли, пространство текло патокой, а он водил упругим кончиком ткани по ушам, по всем изгибам раковины и за ней – откуда только знает, что это приятно, сам-то безухий? – и нащупывал впадинку сзади на шее, чуть ниже затылка. Если примется сию минуту рвать на куски, то ничего невозможно противопоставить, как сопротивляться, когда хочется дальше, больше…
Соски напряглись, стали острыми, лоскутки то и дело прохаживались по ним, и оттого налились губы, горели. Упали чулки – не иначе, разрезал завязки – и вокруг бёдер тоже заструилась ткань.
Грейн знала, что происходит, знала, что ей нельзя; но не могла заставить себя сказать «довольно», оборвать запретное удовольствие. Полоски шёлка подхватили под спину, увлекли её вверх, подвесили горизонтально, выскальзывая вдоль ягодиц, роняя на следующие полотна, и она застонала, чувствуя, как прохладная материя прохаживается между ног, впитывая влагу.
Розовые, персиковые, оранжевые отрезы атласа колыхались кругом, обхватывали плечи, лодыжки, под коленями, и не было возможности увернуться от их ласки, она стала невыносимой, всё пылало там, внутри.
И когда щупы сплелись в тугой пучок, когда он проник, и вылез, и проник вновь, задевая края воспалённой плоти крупными узелками – Грейн кричала, извивалась, жаждала принять его опять – и совершенно ни о чём не думала.
Ещё, ещё! Узелки тёрлись, подрагивали, она подалась вперёд, вбирая их в себя, низ живота словно всасывал толстый пучок, с ним разливалась прохлада. Пронзила боль; Грейн в невыносимой муке сжала пучок со всех сторон, выгнулась, замирая от мгновения на блистающем острие, от вспышки… И выбросила прочь.
Связанный в узлы жгут оказался в крови; везде на оранжевых отрезах тоже горохом рассыпались красные пятна.
Мысли навалились потом – испуганные, растерянные, как погорельцы после набега.
Грейн всхлипнула. Может ли она теперь вернуться в Древо? Нет. «Храни чистоту».
Не сохранила.
Бил озноб. Стоя на коленях среди затихших и смятых полос, она попыталась откопать свою одежду. Нашла чулок – и прижала к груди.
Отступница.
Клятвы, данные на распятье – разве пустой звук? Попрать Устав Ордена, нарушить Обет, посвящение Богу… Она предала всё, всю свою жизнь.
И ещё: знание о грехе нельзя нести в Древо.
Щупы поползли обратно в зеркало, выскальзывая из-под коленей. Те светились всё ярче, как и вся кожа, словно артронная энергия тоже не могла оставаться в преступном теле и просилась на волю.
– Грейн… – послышался от дверей голос Тира. Он подошёл, остановился в нескольких шагах. – Прости, я не удержался.
Она, закрыв глаза, мелко закивала. Облизнула губы и проговорила хрипло:
– Ты не виноват. Да, да, не кори себя, ты не знал… Я сама оступилась. Моя мерзкая природа взяла верх, и каяться бесполезно.
– Что с тобой?! – Тир подскочил ближе, расставил ладони, как бы пытаясь поймать поток золотых искр, поднимающихся от невыносимо горящей кожи.
В зеркалах скрючилась фигурка нагой девушки со всклокоченными каштановыми волосами. Над ней, как над костром, вставал огненный столб из блескучих частиц.
– О боги Валладариана, ты же таешь, прозрачная уже вся, неужели это из-за… Грейн! Нет-нет-нет, погоди, зачем?!
Голос не слушался, ослабевал, доносился как будто издали:
– Я предала клятвы Ордену, преступила Нерушимый Запрет, и теперь не могу воссоединиться с Древом. Вся моя память осквернена, её уже не передать в хранилище. Ты не знал… Ты не виноват… Ты…
***
Фонтан искр ударил изо рта Грейн, пальцев раскинутых рук, контуры нагой фигурки потонули в бушующем костре – и рассыпались.
Тир упал на пол, неверящими пальцами шаря в погасающем песке. Блистающая пыль медленно оседала, покрыла золотым саваном брошенный на софу белый кафтан с крестом, равномерно ложилась на вазу, фужер, недоеденную сливу.
– Грейн! – вырвался вопль, беспомощный, полный ужаса.
Застонав, Тир схватился за виски. Невольно стряхнул с рукава пылинки – и поймал, сжал их в кулаке.
– Прости, прости! Зачем же так? Я всего лишь… Всего лишь…
Он заревел, в ярости перевернул столик, отшвырнул софу, разбив зеркало. На осколках тоже золотилась пыль, словно здесь постарался веятель, словно Навудон-шу мстил всегдашнему врагу за свою смерть.
Тир бросился в рубку управления, где стоял челнок размером со стол, и экран во всю стену показывал персиковый шифоновый балдахин над кроватью.
Что скажет Аника, узнав о смерти подруги? Что скажет Доктор?
А может – и не признаваться, не хочет девушка возвращаться, да и всё?.. Или соврать о несчастном случае при переходе, ведь сознание – вещь хрупкая, эфемерная…
Глупо, глупо. Как нашкодивший подмастерье, прячущий свою перепутанную работу под ковёр.
Он убил её. Убил Грейн. Скрывать бессмысленно.
Но кто мог предвидеть? Она была, кажется, не против, и вдруг…
Экран заволокло алой дымкой. Балдахин полетел на пол, гнев и бессилие вертели челнок; Тиралик разносил мебель в своих покоях.
Наконец, боль в кулаках отрезвила его. Он оторвал кусок хлопка от наволочки, замотал костяшки, чтобы никого не шокировать видом синей крови.
И пошёл сдаваться.
В маленькой комнате стол загромождали мотки проволоки, материнские платы, недособранные механизмы. Аника спала, сжавшись клубочком на кресле и вздрагивая во сне от холода: какая же, всё-таки, маленькая! Фиолетовые волосы прилипли к обивке кресла, и железная скула, которую они всегда так тщательно прятали, полностью открылась взору. Не так уж и страшно, похоже на витиеватое украшение в футуристическом стиле…
Кибернетическая часть мозга была начеку: огонёк в искусственном глазу мигнул, зафиксировав движение. Аника резко села, поёжилась; мельком взглянув на Тиралика, привычно набросила чёлку, пряча изуродованную часть лица. Зевнув, осведомилась:
– Сеанс психотерапии окончен?
– Понимаешь…
Тиралик не знал как сказать, как озвучить то, что случилось. Кулаки саднило, глаза снова застилала пелена – но уже прозрачная. Он сглотнул и прошептал: