Давай перевернём Вселенную (СИ)

Ковры устилали пол, их длинный мягкий ворс хотелось не топтать сапогами, а ощутить босыми стопами. На манекенах теперь красовались новые наряды в бежевых тонах: рабочие комбинезоны, скафандры, но с элементами бальных юбок из пластмассы. Другие были дополнены двуцветными дутыми штанами и жёстким стоячим воротом, от которого вниз шли складки, напоминающие короткий плащ.

Пожалуй, если бы иллинойцы полюбили выходить в открытый космос, они носили нечто подобное.

На столике слоновой кости стоял золочёный фужер с голубым вином. Пузырьки играли; Грейн решила, что нельзя дать им выйти, и подхватила тонкую хрустальную ножку, втянула клубничный аромат, сделала глоток. Лёгкий и согревающий напиток взрывался весельем во рту.

Заметив фрукты в изящной вазе, выбрала сизую сливу без косточки, которая на языке ощущалась как рождественский пирог, присыпанный корицей.

– Мне нравятся твои ассоциации, – раздалось рядом.

Тир, сознание Тиралика, выглядит как он сам: высокий лоб, резкие, волевые скулы, медового цвета глаза. Только охровый дуплет украшен самоцветами, а с плеч ниспадает алый плащ с золотой вышивкой, переливается огнём. Иллиноец с интересом вертел перед выдающимся носом ягоду клубники и кусок граттена.

Смутившись, Грейн положила надкушенную сливу. Мысли Тир читать не умеет – значит, её ощущения были настолько чёткими, что проявились в ментальном пространстве? Надо бы с этим поосторожнее.

Хозяин улыбнулся, спросил:

– Ванну?

На нём красовался кожаный облегающий шлем, с «клювиком» над переносицей, инкрустированный мелкими изумрудами. Интересно, в Небесных Палатах вообще слышали о сдержанности, о нестяжательстве?

Грейн хмыкнула и махнула рукой:

– Нет уж. Хотя от пузырькового дождя я бы не отказалась.

Она отстегнула пояс с мечом, привесила его манекену возле выхода, и плюхнулась на пружинящую софу; мягкая спинка тут же приняла форму тела. Из зеркал полезли щупы, каждый нёс клочок блистающей ваты; клочки склеивались над софой в перламутровое облачко, которое подросло до размера упитанного поросёнка.

– Погоди, – бросила Грейн и сняла плащ, поправила котту, чтобы открыть шею, но не показать слишком много нижней рубашки.

Сверху посыпались переливчатые хлопья, касаясь плеч, они рассыпались на узорчатые колёсики размером с ладонь, причём спицы выступали за обод. Пытается сделать снег? Забавно.

Грейн расслабилась, вбирая нежные толчки энергии, колкие, будоражащие капли света. От них расходился жар, всё кругом становилось понятнее и проще, словно и манекены, и ваза с фруктами, и закрученные бра набирали объём. Раскинула руки, ловя больше горячих снежинок.

Она сильно потратилась при работе над роботами: когда не выходит задумка, перебираешь варианты, заглядываешь в будущее, а всё это отнимает силы. Да и после вылазки во Вторую пирамиду Доктора чувствовала истощение – непросто ломать галлифрейские коды; поэтому пила лучи, словно вино, только всем телом.

И вдруг снег иссяк, свет померк. Тир, присевший в кресло напротив, опустил взгляд на свой бокал:

– Извини, эта жемчужная штука кончилась. – Он помедлил, спросил дрогнувшим голосом: – Теперь больше не придёшь?

После душа из энергии кожа начала мягко сиять, ладони стали как стая светлячков. Грейн блаженно потянулась, встряхнулась мокрым псом – брр! – и ответила весело:

– Почему же? Приду, коль зовёшь. Правда, у меня тоже не осталось особо светлых воспоминаний, и подарить-то уже нечего. Моя жизнь – тренировки, работа в кузне, учёт портянок, разбор старых скучных свитков в библиотеке. Молитвы, походы и грязь. Ты себе не можешь представить, сколько грязи.

– Покажи, – попросил Тир.

Нити требовательно потянулись к её затылку; Грейн зажмурилась, передавая им шарик.

…Моросит дождь, надоедливый, ноябрьский. Воняет прогорклым потом. Обширный плац стал корытом горшечника: братья и полубратья месят ногами глину в поединках, все три хоругви, оставшиеся в замке – остальные ушли на восставших литвинов.

Со щёк стекает пот с брызгами конского навоза, но утирать некогда: хитрый жук Поль дерётся на свой прованский манер, прощупает – отступит, подскочит – и обратно. Его тонкие усики закручиваются вверх, бригантина лязгает, а кривые ноги выписывают кренделя, словно в танце. Грейн знает, что он вот-вот уже применит «мельницу»: град коротких ударов, которые сыплются, кажется, со всех сторон, – но сегодня ей удалось сберечь достаточно сил. Выстоит.

И «мельница» действительно обрушилась, сметая лопастями – коротким мечом и кинжалом. Поль целит не только в корпус, но и по сочленениям панциря: плечо – колено – шея – бок – лишь отражай, отходить нельзя, ведь там другая пара поединщиков.

Грейн позволяет чиркнуть себя по латной юбке и втыкает тупой учебный меч в зазор бригантины возле груди – ранен!

Но Поль вместо того, чтобы по обыкновению картинно схватиться за пробоину, изображая судороги, зажимает меч подмышкой. Кинжалом (боевой! Когда успел поменять?!) рассекает завязки учебного панциря под рукой у Грейн.

Пластины распахиваются, повисают, открывая стёганный поддоспешник, который тоже порезан на лоскуты, и показывается непристойная, невозможная розовая выпуклость.