О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

Это фильм о чувствах, интуиции и трудно определимых словами, иррациональных связях между людьми. Покажи слишком много – исчезнет тайна; слишком мало – никто ничего не поймет. В поисках верного баланса между ясным и загадочным я смонтировал множество вариантов картины.

“Вероника” – типичный фильм о женщине, ведь женщины чувствуют сильнее, тоньше, у них лучше развита интуиция, и они придают чувствам и интуиции большее значение. Такого фильма не снять о мужчине. Хотя вообще-то я не делю людей на женщин и мужчин. Когда-то в Польше меня очень критиковали за то, что я упрощаю характеры своих героинь, не понимаю сути женственности. Действительно, в моих первых работах женщины оставались на втором плане. В “Персонале” их не было вовсе. В “Покое”, “Кинолюбителе”, “Шраме” – тоже. А если и были, то из рук вон плохо придуманные. Женщины в “Случае” – так сказать, спутницы главного героя. Может, поэтому я однажды и решил, что сделаю фильм о женщине. Фильм с точки зрения женщины. Фильм о ее мире, о мире в зеркале ее чувств. Первая такая картина – “Без конца”. А в “Декалоге” всех поровну: есть фильмы о мужчинах – и фильмы о женщинах, фильмы о мальчиках – и о девочках. Есть фильмы о пожилых. В трилогии – “Трех цветах” – первый фильм будет о женщине, второй о мужчине, а третий о мужчине и женщине.

Актрисы для “Двойной жизни Вероники” у меня не было. Я впервые снимал на Западе и еще не разбирался в их системе кастинга. Было трудно. Но я примерно представлял, кто может сыграть мою героиню. Думал об одной американке, которая и сегодня мне чрезвычайно нравится, – Энди Макдауэлл. Мы встретились. Роль пришлась ей по душе. В сущности, все уже было решено, но мой продюсер, никогда раньше не имевший дело с американцами, подумал, что раз контракт составлен, подписать его всегда успеется. А надо было сделать это немедленно, в тот же день. Ему казалось, что, поскольку все мы занимаемся одним делом, достаточно устной договоренности. Сумма, которую могли заплатить Энди Макдауэлл за съемки в низкобюджетном европейском фильме, была небольшой. Для американцев – просто смешной. И все-таки агент Энди согласился. А мой продюсер, выторговав половину от денег, которые сначала этот агент запрашивал, не полетел к нему в тот же день, не подписал контракт немедленно, а отложил на потом. Я был в ярости, считая, что подписывать надо тотчас же. И действительно, устные договоренности не сработали, Энди предложили роль на большой студии – и она немедленно согласилась, или агент ее немедленно согласился, потому что тот фильм был американским, а Энди – американка. Это ее страна, ее жизнь, достойная ее сумма, так что я ничуть не удивился. Продюсер заламывал руки и даже плакал: он итальянец, имеет право плакать. А я, в общем, даже обрадовался, потому что уже понял к тому времени – приглашать американку на роль француженки нельзя. Французы пришли бы в ярость – и совершенно справедливо. Раздались бы возмущенные возгласы: “Что, у нас нет своих актрис? Почему француженку должна играть американка? Мы что, живем в пустыне?” У них, как и у англичан, очень развито национальное самосознание. Каждый народ считает другой сборищем недоумков: французы – англичан, англичане – французов. Я стал искать актрису обычным путем, снимая пробы и так далее.