Права нации. Автономизм в еврейском национальном движении в позднеимперской и революционной России

Действительно, российский сионизм развивался в более общем контексте еврейского национального движения не только в России, но, возможно, как пишет Бирнбаум, и во всей Восточной Европе, и споры, должны ли сионисты присоединиться к создающейся Фолкспартей, это подтверждают. Зная ситуацию в Российской империи, нетрудно понять, почему многие сионисты, даже не примыкая к Еврейской народной партии, приняли ее программу национальной автономии в диаспоре. Для них это был способ оправдать участие в российской политике — такая возможность открылась после революции 1905 года. Кроме того, признание автономизма позволяло опровергнуть частые обвинения в равнодушии к насущным потребностям российского еврейства и показать, что сионисты, напротив, приспосабливаются к новому российскому политическому пейзажу. После революции 1905 года в сионистских текстах все чаще звучит мысль о том, что национальная автономия и в целом развитие демократии в России будет способствовать переселению в Палестину[379]. Наконец, сионисты и националисты, не разделявшие сионистской идеологии, несомненно, сходились в представлении о российском еврействе как единой нации, за которой, как было заявлено в Виленской программе Союза для достижения полноправия, в реформированной законодательной системе должны быть юридически закреплены национальные права.

Даже при том, что Дубнов обвинял сионистов в развале Союза для достижения полноправия и явно обижался на них за присвоение его идей, в трактовке национального автономизма они, несомненно, были союзниками. Однако расхождения между фолкистами и сионистами преуменьшать тоже не стоит. Для сионистов автономия в диаспоре была «промежуточной ступенью», ведущей к исходу, тогда как фолкисты, напротив, рассматривали эмиграцию как временную, вынужденную меру, а достижение автономии — как главную цель всей еврейской политической деятельности в Российской империи. Очевидно, что Дубнов поддерживал эмиграцию главным образом в Америку (в меньшей степени — в еврейский духовный центр, Палестину), считал переселение евреев оправданным, по крайней мере до «достижения эмансипации на старой родине», и не раз утверждал, что «урегулирование» эмиграции должно «стать нашей главной национальной задачей», если освободительное движение потерпит крах[380]. По его убеждению, в Америке с ее политическими свободами и многочисленным еврейским населением была создана идеальная возможность для «организации на широкой основе национальной и культурной автономии», если, конечно, будут предприняты необходимые шаги, чтобы оградить эмигрантов от культурной ассимиляции. Экономические трудности, писал он, гонят в Северную Америку людей со всей Европы, тем более из Польши и России, где экономическая конкуренция в промышленности и торговле в ближайшее время явно вызовет новый всплеск антисемитизма[381]. Эмиграция в статьях Дубнова оправдывалась не только экономическими соображениями; критики укоряли его в том, что он разделяет пессимизм сионистских представлений о еврейской жизни в России, но не надежду сионистов на «великое будущее». В действительности пессимизм Дубнова был многослойным. Один из слоев — убежденность, что российское еврейство только укрепится, если уедут неспособные справляться с трудностями, неизбежными при создании нового общества, — зеркально отражал призыв «духовных сионистов» создать «передовой отряд еврейства» в Палестине[382]. Показательно, что несогласие со своими представлениями об эмиграции Дубнов считал симптомом более серьезной болезни еврейской национальной политики — стремлением искать утопические (либеральные социалистические или сионистские) решения реальных проблем российского еврейства. Эмиграция, считал он, всегда будет нужна как запасная мера на случай радикального ухудшения ситуации в России, и сдержанно замечал: «Если вы, возлагающие все надежды на освободительное движение, теперь похороните эмиграцию, вам придется тогда ее вынуть из гроба»[383].