Посмотри на меня [litres]

Инга спрашивала, что он помнит и прокручивает ли в голове воспоминания. Он помнил все до мельчайших деталей.

Тогда у него в голове стучали отбойные молотки. Инга выложила картошку на две тарелки, уселась на стул, задрала ногу и начала есть.

– Ты чего не ешь? – спросила она, но не так, как спрашивала Лена – озабоченно, тревожась, что недосолила или недожарила. А так, как спрашивают маленькие дети про оставшуюся конфету. Если ты не хочешь, то я съем.

Виталий послушно взял вилку и подцепил картофелину. Но так и не смог донести до рта. Инга сидела перед ним с задранной ногой, и это тоже было идеально: и ее коленка, и сама поза – абсолютно неприличная, но при этом расслабленная. Виталию хотелось сказать «не двигайся» и побежать за карандашом и листом бумаги. Кто рисовал куртизанок? Господи, да все великие. Какая манера подошла бы Инге? Точно не Мане с его Олимпией. Нет, там слишком много деталей – кошка, черная повязка на шее, орхидея в волосах. Сама Олимпия, прикрывающаяся ладонью. Не то, не то. Ван Гог и его Син? Нет, конечно. Не подходит. Дега? Опять не то.

Тулуз-Лотрек. Конечно. Быт. Неприглядный, тайный, завораживающий, откровенный. Только не пастель. Ингу нельзя было писать пастелью. Графика тоже не годилась. Акварель. Должна быть непременно акварель. Или все-таки масло? Виталий почувствовал, как начинает пульсировать висок. Больно и резко. Ему вдруг захотелось, чтобы Инга немедленно убралась из его дома, будто ее не существовало. Открыть окно и выветрить запах картошки, дешевых духов. Он чувствовал на себе этот запах – такой же примитивный, стойкий и наглый, как сама Инга. Такой же честный, откровенный, настоящий. Которому нет сил сопротивляться, как и нет смысла противостоять. Животный запах. Мощный афродизиак. Влекущий на погибель. Гипнотизирующий и лишающий воли. Виталий хотел стать рабом этого запаха, подчиниться Инге полностью. Лечь, как собака, на спину, подставив живот хозяину. Хочешь убей, хочешь приласкай. Я в твоей власти.

– Ладно, я пошла. – Инга вдруг подскочила со стула, поставила в мойку пустую тарелку и убежала в комнату. Вышла в коридор уже одетая.

Сколько он тогда продержался? Два дня, три? Все это время Инга стояла перед глазами. Виталий пытался писать, но цельной картины не получалось. Хотел, чтобы Инга немедленно вернулась, села на кухне, задрав ногу, и не двигалась. Или легла, но не красиво откинувшись, а так, как лежала во сне, по-детски беззащитно подтянув коленки к груди. Она была в его голове, постоянно стояла перед глазами, но он не мог перенести это видение на холст и успокоиться наконец.

Он звонил по номеру телефона, который она ему оставила, но никто не отвечал. Виталий звонил каждый час, но гудки шли длинные. В какой-то момент он подумал, что она могла дать и неверный номер. Хотя нет. Он же уже звонил по этому номеру, и она отвечала. Виталий корил себя за то, что так и не узнал, где Инга работает, как попала на закрытую выставку, кто ее туда пригласил. Почему пришла одна, а не со спутником.