Посмотри на меня [litres]

Виталий решил, что в выходные поедет в парк – в Коломенское, например. Куда еще в студенческие времена ездил. Надо вспомнить, как это бывает: когда сидишь, впитываешь, смешиваешь на палитре краски, и все не то, не так, не тот тон. Страшно, неловко даже приступить к наброску. Как можно повторить такое – склон истошно зеленый? Как передать бирюзу, вдруг переходящую в болотный? Надо вспомнить нутряную истерику перед первым мазком. А еще ночь, проведенную в дурной дремоте после сдачи работы – надо было не так, по-другому. Все плохо. Отвратительно. На троечку с минусом в лучшем случае.

Оценки. У них не было чистых оценок. Все только с плюсами или минусами. Пятерки никогда не ставили. Лучшей считалась четверка с плюсом. Три четверки с плюсом за живопись, рисунок и композицию давали полное право считаться гением. Виталий обычно перебивался с тройки с плюсом на тройку с минусом. «Опять недотянул до двойки», – смеялись преподаватели. Могли поставить тройку с двумя минусами или с двумя плюсами. Эти плюсы и минусы решали все. От них зависела судьба, жизнь, будущее. У Виталия не было ничего – жизнь на тройку с минусом. И судьба такая же. Он вдруг понял, что так и есть. Вот он стоит за забором – того же отвратительно, приторно-зеленого цвета, каким были покрашены подъезды в домах, коридоры в детских садах и поликлиниках. Будто кто-то намешал стратегический запас этой краски на несколько поколений вперед. Цвет, не существующий в природе. Цвет, который кричал о болезнях, смертях, загнивании, безнадеге и безысходности. От которого хотелось наложить на себя руки. Лишь бы не жить в этом тоне, не видеть его каждый божий день. «Божий», – усмехнулся Виталий собственным мыслям. Он не помнил, сколько прошло времени и сколько он простоял за забором.

Конечно, рано или поздно это должно было случиться. По законам жанра, таким же банальным, пошлым и неизбежным, как сама жизнь. Он точно помнил, что его семейная жизнь закончилась после крестин. Да, именно тогда, а не позже. И то, что Виталий не приехал в больницу к сыну, стало лишь подписью в конце прочих прегрешений – распишитесь, что ваша семейная жизнь закончена. Семейная лодка разбилась и так далее. Виталий еще тогда, за забором церкви, понял, что это конец.

Будто не он, а кто-то другой, наблюдавший со стороны, равнодушный зритель, видел, как Лена с сыном, тесть и теща погрузились в одну машину, крестные – в другую. Про него попросту забыли. Точнее, даже не вспомнили. Не искали взглядом. Уехали, не задержавшись ни на мгновение. Виталий проводил взглядом машины и пошел к метро. Ни Лена, ни теща ему больше не звонили. А он и не хотел. Обиделся. Имеет человек право обидеться? Почему им можно обижаться на то, что он не сделал или сделал, а ему не дозволено? Потом заработался, увлекся заказами, которые поступали к нему уже без содействия Лены.