Воспоминания
- Автор: Дудаков Валерий Александрович
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Пробел-2000
- ISBN: 978-5-98604-777-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Воспоминания». Краткое содержание книги:
Сейчас он, можно сказать, старейшина этого собирательского цеха. Четверть века проработав художником-оформителем, в том числе главным художником фирмы «Мелодия», он изменил в 70-е годы стиль оформления грампластинок.
Его давние отношения с выдающимися советскими композиторами Шостаковичем, Хачатуряном, Щедриным, музыкантами Гилельсом, Ростроповичем, дирижерами Светлановым, Рождественским позволили ему быть своим и в мире музыки.
В. А. Дудаков был в дружбе со многими художниками-нонконформистами, участвовал в их выставках в Горкоме графиков.
Искусствовед, автор пяти книг по искусству, сценарист и ведущий фильмов о художниках конца XIX – начала XX века, он также много и плодотворно пишет исследовательские статьи, участвует в поэтических сборниках. Его воспоминания – это эпоха, так недавно нами прожитая.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Встречаясь с Харджиевым на выставках, крайне редко у Якова Евсеевича Рубинштейна, я и не мог предположить бесславный и трагический конец, подстерегший старость Николая Ивановича и его жены Чаги. Впрочем, это подробно и неоднократно описано и без меня. В доме его я не был, и каждый раз, перенося встречу, Харджиев ссылался на плохое самочувствие. Скорее всего, он настороженно относился к людям, прятался от них, особенно от новых коллекционеров.
Потеряв возможность создать Музей современного искусства в Москве – а это могло быть вполне воплотимо, мгновенно распознав все жульнические ухищрения «Менатепа», «Инкомбанка», «Дягилев-центра» и иже с ними, я постепенно разочаровывался и в «Новом Эрмитаже». Стрессы снимались традиционным для русского человека способом, и только позднее я понял, в какое отчаянное положение себя загонял.
Вообще, пускаться в воспоминания – дело рискованное, для меня опасное, но буду правдив. Все эти годы жизнь состояла как бы из двух слагаемых. Отброшу существенное, но не главное. Выставки, авторитет среди коллекционеров, искусствоведов, дружба с художниками, статьи об искусстве – и «новом», и «старом – в периодике, все более нараставшее число книг со стихами (теперь они подходили к тридцати, включая четырехтомник «Избранного»). К этому можно добавить счастливые дни и месяцы поездок с семьей, с Мариной за рубеж – от Скандинавии до мыса Горн, от Нью-Йорка до Токио. Все это одна сторона жизни. Другая – «темна вода в озерцах». Эта раздвоенность, «биполярность», как диагностировала вместе с врачами-невропатологами Марина, разрывала меня. Депрессия за депрессией, каждые полтора года, все тяжелее и непереносимее, со все более безобразными проявлениями, по поводу и без.
Марина спасала, как могла, но сил ее уже давно не хватало. Не спасало и стихосложение. Мы жили в разных квартирах, в разных пространствах, а по существу в разных мирах со все меньшими точками соприкосновения. Обеспечив семью немалым, я не обеспечил ее надежным будущим. Выросли дети, умерли родители – и мои, и Марины, разбрелись немногочисленные друзья. Рядом была Соня Черняк – помощник, незаменимый товарищ, любимица членов Клуба коллекционеров. Неподалеку жил Володя Немухин, мудрый друг, всегда готовый помочь. Были еще и те, общение с кем иной раз отвлекало от забот: Владик Головин, Юра Трусевич, Слава Калинин, Саша Гладков. Не спасал полюбившийся мне Лондон, и хотя его сады, парки, музеи я предпочитал многим другим, тем более мне становилось там одиноко. «Мои», дети, жена, перестали туда ездить. Постоянное участие в аукционах для Федотова стало обузой, особых доходов не приносило – видимо, ему казалось, достаточно свободы мне было в «Новом Эрмитаже».
В Лондоне я за все десятилетия не сошелся с британцами местными, кроме Никиты Лобанова, Джона Стюарта, Ивана Самарина и Джеймса Баттервика. Вокруг все более были русские эмигранты последней волны – народ сволочной, малообразованный, с массой заскоков и комплексов и по-мелочному нечестный. Язык среди них я так и не выучил, хотя сносно и бойко изъяснялся. Бытовые условия в квартире все ухудшались, требовался ремонт, верхняя соседка-американка ее периодически заливала, ночами что-то распевала под гитару, роняла тяжелые предметы. Английская домоправительница Мойра была человеком недобрым, безответственным. Однажды отдала случайным строителям дубликаты ключей от моей квартиры – для ремонта балкона. Зачем – никто не понял, и строители с ключами исчезли, адреса их у Мойры не оказалось. Квартира была забита «федотовским» серебром и картинами на миллионы.
Тогда-то после двадцатилетнего периодического пребывания в Лондоне я понял, что если англичанка глупа и заносчива, то никакая «гарна дивчина» из Жмеринки или Мариуполя с ней не сравнится в идиотизме. Поэтому всякие Терезы Мэй меня не удивляют. Поддерживая свое жилье, я начал уставать от этого, а потом и совсем забросил. Московский дом был в относительном порядке. Правда, площадь Победы была шумной, веселье не утихало и ночью, порой было опасно и выходить. Как-то на меня напали в три часа дня, разбили голову, пытаясь отобрать ключи от дорогого «лендкруизера». У нашего подъезда был застрелен человек. Машину все-таки украли, и полтора года она где-то каталась по России. Редкий случай, но нашлась, за немалую мзду мне ее возвратили, причем «отступные» брали все причастные к возврату – от оперативников до прокуратуры.