Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

УПУЩЕННЫЙ ШАНС

На самом деле эксперты, которые отмахивались от се­рьезного анализа событий 1503—1504 гг., лишь повторяли известную мысль Г.В. Плеханова, помогая ей тем самым стать господствующей. Вот что он писал: «Спор о монас­тырских землях, толкнувший мысль московских духовных публицистов в ту самую сторону, в которую так рано и так смело пошла мысль западных монархомахов, очень скоро окончился мировой сделкой. Иван III покинул мысль о се­куляризации московских имений и даже согласился на жестокое преследование ненавистных православному ду­ховенству «жидовствующих», которых еще так недавно и так недвусмысленно поддерживал»43.

Здесь эпическая борьба государства и церкви в до- опричном столетии подается как мимолетный эпизод рус­ской истории. Неизвестно', откуда взялся, мелькнул и не­известно куда исчез, не оставив по себе следа. Но почему, если уж как бы само собою всплывает сравнение нестяжа­телей с западными монархомахами, не довести его до ло­гического конца? Откуда они взялись? Да оттуда же, отку­да монархомахи. Везде в Европе это «раннее и смелое» движение мысли переплетено было с зарождением пред- буржуазии в сфере материального производства и проте­стантизма в сфере производства духовного. Так ведь и в России было, как мы видели, то же самое. Везде в Ев­ропе было оно связано с включением в общую государст­венную систему конкурирующих с центром автономных феодальных образований. Так ведь и Россия переживала то же самое. Один за другим пали Ростов, Тверь и Новго­род. Оставалась церковь — самая мощная феодальная корпорация средневековой Руси. Везде в Европе борьба с церковью была органично встроена во внутреннюю по­литику складывающихся абсолютных монархий. Так ведь и в России была она лишь продолжением Угры и новго­родской экспедиции.

Как же можно рассчитывать на понимание русской ис­тории и самих себя — ее законных наследников, — столь небрежно и высокомерно отмахиваясь от ключевого ее события? Даже если считать, как Плеханов, что не свер­шившееся, не давшее результата не имеет значения, то ведь и этот ответ в данном случае не проходит. Уж один-то след борьба нестяжательства против иосифлян- ской иерархии, во всяком случае, оставила — и кому, как не Плеханову, русскому интеллигенту и оппозиционеру, следовало об этом помнить?

Она оставила традицию русской либеральной интелли­генции. Оставила традицию сочувствия угнетенному ма­ленькому человеку (все так называемое «крестьянолю- бие» русской литературы идет от нестяжателей, первым крестьянолюбом был Вассиан). Традицию терпимости к инаковерующему меньшинству (никто в тогдашней Москве, кроме нестяжателей, не боролся против смерт­ных приговоров еретикам). Традицию инакомыслия (и от­вагу выступить против устрашающего большинства). Традицию европейского рационального подхода к миру (и веру в разум как высшую силу, данную человеку, проти­вопоставленную внешней дисциплине и слепому повино­вению). Нестяжательство было началом русского либера­лизма, течения мысли, много столетий спустя названного западничеством, хотя и возникшего без всякого участия Запада. Это ведь только в писаниях моих коллег, считаю­щих Россию страной фатального деспотизма, могла рус­ская интеллигенция внезапно свалиться с европейских не­бес в 1830-е. И кстати, идеи заклятых противников запад­ничества, переживающие новое рождение в сегодняшней России — «Святая Русь» или «Москва — Третий Рим», — ведь и они выдвинуты были иосифлянами в ту же эпоху, на волне той же борьбы. Значит, и впрямь была уже в XVI веке в России идеологически изощренная интелли­генция — и про-, и антиевропейская.