Сестренка батальона

— Дура, дура! — кричала Груня.

— Я выброшусь из окна, — трагическим голосом произнесла Соня.

— Давай, благо — этаж первый.

— А что, вполне возможно, что приехали артисты, — сказала Наташа, — и будет концерт.

— И обязательно... Нет, не обязательно, но могут быть танцы. Ах, танцы! — Соня покружилась. Вспомнив про сорок четвертый укол, спохватилась: — Ой, побегу скорее, все меньше станет это хозяйство.

...Артисты были польские, но пели на русском языке. Старинные, любовно-слащавые романсы не вязались с госпитальной обстановкой. Шокировали обнаженные плечи и спины женщин. Удивляли платья — в блестках, длинные, до полу.

Но бойцы аплодировали, топали, свистели от восторга.

— Крамова, Крамова! — окликнул кто-то Наташу. К ней тянулся человек с повязкой на лбу и трубкой во рту.

— Заярный? — удивилась Наташа.

— Он самый. Потеснитесь, ребята. Проходи сюда! Тебя тоже, оказывается, стукнуло? Опасно? В руку?

Он представил ей офицеров — одинаково одетых, одинаково молодых и веселых, поэтому никого из них она не запомнила.

— Тебе это нравится? — кивая на сцену, спросил Заярный.

— Нет.

— Тогда пошли поболтаем. Ты когда из батальона?

Они вошли в палату, но поговорить не удалось — пришли Соня и Груня. Соня откровенно разглядывала Заярного, не смущаясь, рассказывала ему, как зацепило ее гусеницей. Кокетливо осведомлялась:

— Может быть, это был ваш танк, товарищ гвардии старший лейтенант?

— К счастью, нет. Я штабник.

— А-а...

— Разочарованы?

— Н-нет.

Соня была, как дитя, веселая, чуточку капризная и очень симпатичная.

— Выключите верхний свет и зажгите свечу, — попросил Заярный, — я покажу вам тени. — Состроив что-то из рук, он стал двигать пальцами.

— Ой, собака! — угадывала Соня. — Смотрите, она даже подымает ухо! Ой, опустила! А лапы-то как сгибает! Это изумительно! Приходите к нам каждый вечер.

— Что вы! — шутя возражал Заярный. — Вечером обход. Сама Леля проверяет.

Леля — хирург, капитан медицинской службы — славилась неженской строгостью.

— А мы вас под кровать спрячем, — пообещала Соня. — И одеяло спустим до полу.

— Чудный, чудный этот Андрюшенька, — восторгалась она, когда Заярный ушел. — А уж тактичный, как бог. Делает вид, будто и не замечает, что у меня испорчена фигура.

— Придется тебе после госпиталя ехать в нашу бригаду, — заметила Наташа.

— А я бы не возражала. Да не могу. У меня лейтенантик есть. И люблю я его безумно, честное слово! Заярный, девочки, хороший. И с передовой. Но лично мне он как мужчина ни капелечки не нравится. Худенький, шейка тоненькая. Мальчишечка. А я люблю, чтоб мужчина громадина был, чтоб дух от его силищи захватывало.

Однако, когда приходил Заярный, Соня не видела больше никого и щебетала без умолку.

— Андрюшенька, милый, ну, покажите тени, ну, пожалуйста! — просила она. И когда при свете свечи он начинал свои манипуляции, пищала от восторга: — Это коза! Грандиозно! А это лошадь. Честное слово, лошадь! Как она гарцует! Вы, Андрюшенька, чудо, прелесть!