Сестренка батальона

«Сколько это может продолжаться? Убитые, изувеченные, умершие от ран... — Она раскрыла медальон, извлекла из него бумажную трубочку: «Отец — Иван Степанович Глазков. Мать — Антонина Калистратовна Глазкова. Проживают...» — Я напишу им. Я напишу, что сын их был героем...»

Она еще посидела у ног умершего. Но раненые стонали, ворочались.

Кто-то попросил:

— Пить!..

— Сестричка, смастери-ка цигарку.

— И мне. Что-то под сердцем заныло...

— Мне бы повязку сменить. Промокла, — виновато сказал, подойдя к Наташе, старшина-самоходчик.

— Ну, чего все к ней липните, как листы банные? — прикрикнул Евдоким Кондратьевич. Зачерпнув кружку воды, он торопливо семенил в дальний угол. — Я тоже санитар, и не хуже. Ишь лешие. Девка с ног валится, а они...

Наташа улыбалась, крутила цигарки, шутила, ободряла. А в голове — гул, в ушах — звон, в глазах — резь. Нестерпимо зудит разбухшая, ставшая тяжелой и тугой, как резина, рука.

Изредка били орудия, и тогда в окнах мелко подзинькивали стекла. Наташа ужаснулась тому, что сидит здесь, в тепле и безопасности.

— Я пойду к танкам, — заторопилась она, одеваясь.

— Поспала бы, — сказал Евдоким Кондратьевич. — Немножко хоть. Скоро уже рассветет.

Не ответив, Наташа вышла в непроглядную темень. Было зябко и тревожно. То в одном, то в другом месте вспыхивали выстрелы.

Наташа заставила себя дойти до окраины, где стояли танки. Там все было в порядке. От сердца отлегло, и вдруг сразу нестерпимо захотелось спать. Взобравшись на теплые жалюзи танка Братухина, она крепко заснула.

Ей снилась атака. Гриша Пастухов стоял в люке своего стремительно несущегося по белому заснеженному полю танка. Раненый с повязкой на глазах стоял на коленях на жалюзи рядом с Наташей и пригибал ее голову, когда низко над ними пролетал снаряд. И она радовалась, что Пастухов и этот пехотинец живы, и все порывалась сказать пехотинцу, что повязку можно снять, что у него все хорошо. Но воздух над ними разрывался свистом снарядов, и пехотинец снова и снова пригибал Наташину голову к броне, за башню...

Утром, когда раненых сдавали в медсанвзвод, откудато пришел Титов с забинтованной правой рукой.

— Явился, — насмешливо протянула Наташа.

Он молчал, отвернувшись.

— Развязывай!

Титов покорно разбинтовал руку. Кисть ее была прострелена.

— Твоя работа?

— Немцев, — губы у него дрогнули.

— Немцев... Под суд трибунала тебя, гадину...

— Ну и отдай, отдай! — плаксивым голосом заговорил он, — Думаешь, мне легко? Что я могу, если сердце захолонет, разум помутится, и уж я — это не я. — По небритым, осунувшимся щекам Титова катились слезы. — Я уж и так, и этак. Нет, не могу. В пехоте — дело иное. В пехоте не так страшно. Товарищ рядом. Шепотнет что-нибудь, и легче. А тут, на этой железке, как в аду. Гремит, печет, оглушает, кидает туда-сюда. Нету больше моей моченьки, нету! После госпиталя буду проситься в стрелки.

— Ну, а ладонь-то все-таки... сам?

— Вот видишь, — вздохнул Титов. — Все вокруг изуверились во мне. Уж и человеком-то не считают.

— Ладно. Отправляйся в медсанвзвод. Машина уходит.

— Товарищ санинструктор, — он тронул Наташу за плечо. — Не осуждай ты меня. Честное слово, в пехоте был я, как все прочие. Даже медаль «За боевые заслуги» получил. Вот... — Левой рукой он вытащил из нагрудного кармана гимнастерки завернутую в чистый бинт медаль. — Видишь? Я не трус. Зачем? Боже упаси. Но здесь, на танке, жутко мне, пойми, ради Христа. А руку — это на чердак я лез, спрятаться. А пуля и тюкнула...