Сестренка батальона

Снег блестит на солнце, слепит глаза. Она бежит за собачьей упряжкой.

Тах-тах-тах!

— Ур-р-ра-а! — кричит Виктор. — Моя очередь погонять. — Теперь он бежит за упряжкой, а Наташа валится на освободившиеся санки. Собаки мчатся дружно, легко. В лицо из-под полозьев летит снег. Белый, искристый, будто его посыпали лунными блестками. И кругом все бело, слепит глаза, невозможно смотреть...

Сознание возвращалось медленно. Смотреть в самом деле невозможно. Что-то дурно пахнущее текло по лицу, по губам. Наташа сжала губы, задержала дыхание.

— Лицо вытереть! — властно приказал чей-то удивительно знакомый голос.

Было зябко. Наташа поежилась и вдруг поняла, что совершенно обнажена. За спиной кто-то стонал.

— Накройте, накройте меня!

— А, ожила, голубушка... Дайте простыню... Бить вас, золотце, мало. Еще денек-другой и пришлось бы ампутировать руку. Видите? — Начальник медсанбата капитан Иринеев пинцетом поворошил на лотке обтянутый ватой и гноем осколок.

— До флегмоны удосужились дотянуть... Ну, так как же — поздравить вас с приемом в партию?

— Поздравьте.

— Очень рад. Я все-таки ваше начальство. А хорошему начальнику приятно, когда его подчиненные растут. Видите, попутно и себя сумел похвалить.

Наташа чувствовала необычайную легкость. Не стало тяжести в плече. Стало легко и покойно.

— Ну, теперь в госпиталь.

...Машина гудела, кренилась на ухабах то в одну, то в другую сторону. По брезенту кузова скребли ветки деревьев. Наташа ощущала все это сквозь легкую и приятно-ласковую дрему. Потом уснула.

Проснулась утром следующего дня уже в госпитальной палате. Палата длинная, с высоким потолком и таким же высоким полукруглым окном. Вдоль левой стены стоят две кровати, у правой — одна, та, на которой лежит Наташа.

Светло, солнечно, тихо. Приподняв голову, Наташа видела двух девушек. Одна — черноглазая, гладко причесанная — сидела в кресле в углу и обвязывала носовой платок. Рядом с нею у окна стояла другая девушка. Она смотрелась в зажатое в ладошке зеркальце и карандашом подкрашивала брови. У нее были русые, пожженные на концах от завивки кудряшки.

— Где это ты завивку сделала? — удивилась Наташа.

— А, проснулась наша соседушка. Вот кого Соней-засоней надо прозвать. Ну, будем знакомы. Соня Котлякова.

— А я, — не вставая улыбнулась та, что сидела в кресле, — Груня Зимина. Давай завтракай.

— Я сейчас пойду сорок четвертый укол делать, а пом будем болтать... Видишь? — коснулась она рукой бедра и, вздохнув, состроила жалостливую гримасу.

Даже через тяжелый байковый халат было заметно, что левая ягодица у Сони огромная и при ходьбе колышется, как бурдюк с жидкостью.

— Но где же все-таки ты завилась?

— А что — нравится? Во Львове. Ой, знаешь... Тебя как зовут-то?

— Наташа Крамова.

— Ой, что я тебе, Наташенька, расскажу!..