Записки старика

Другой, лет 17, Витанов был сын какого-то духовного лица. В детстве занимался чисто народною профессией, т. е. пас свиней, потом поступил в какое-то католическое духовное училище, откуда отец взял его поспешно, боясь, чтобы он там не сделался понямченцем. Он был суеверен: упыри и вилы (русалки) дополняли его богословские сведения, и любил говорить много, переливая из пустого в порожнее, по привычке всех недоучек, считающих себя мудрецами среди темных, безграмотных и развесивших уши слушателей. И физиономия его, и цвет волос (он был блондин) изобличали в нем какое-то неюжное происхождение, а хитрость, пробивающаяся в каждом его слове и взгляде, еще сильнее отличала его о то всех болгар.

Третий, Тенов, лет не более 14, был истый сын народа со всеми хорошими и нехорошими качествами. Застенчивый, скромный, тихий и молчаливый, он редко вступал в разговоры даже со своими земляками, а плохо владея русским языком, еще меньше с кем бы то ни было из посторонних. Умственные способности его были небойкие, но старательность и усидчивость чрезвычайные. Он был круглой сиротой и сношений с родиной у него никаких не было.

У покойной жены моей была особенная страсть, которой я часто потешался и любовался – это накормить каждого родным его блюдом. Приедет кто из Варшавы и на столе непременно явятся фляки, из Малороссии – галушки и вареники, из Литвы – колдуны, из Белоруссии – кулага. Она кормила пленных турок мамалыгой и пилавом, а заезжих итальянцев – макаронами и полентой. Испанца, приехавшего с М.И. Глинкою[232], попотчевала яичнецею с чесноком на деревянном масле, которое тот с умилением съел, запивая хересом, целую большую сковороду, и потом более часа, т. е. во все время переваривания этой отвратительной яичницы не мог оторваться от рояли и варьировал на всевозможные лады родную свою хоту арагонезу[233].

На другой день пребывания болгар в моем доме пилав, маслины и стручковый перец за обедом, и кофе после обеда произвели на них подобное же действие. Они бросились целовать руки у моей жены и стали звать ее с тех пор момкой[234], а дочь мою – госпожанкой[235].