Записки старика

– Польская интрига! – проревел тот, хватаясь за свои костыли.

Настало общее молчание, которым пользуясь и я, заглянул в газету. Так! И дышать легче, и в глазах посветлело! Но что же предо мною воочью?

– В каторгу мерзавцев! – со свистом прогнусил Клачков.

– Не к декабристам ли в помощь? – спросил насмешливо Шервуд.

– Повесить всех до единого! – громко возопил Азанчеев. – Что та каторга? Сейчас же к князю Михайлу Васильевичу.

Он схватил костыли и, не простясь ни с кем, зашагал в переднюю и уехал к отцу Друцкому.

Словечки «польская интрига», послужившие московским ведомостям, а за ними и другим газетам балансиром при [прижских] на туго натянутом канате тенденции, и при производстве иногда очень ловких, а иногда и безобразных сальто-морталей, изобретены и в первый раз произнесены были Яковом Федоровичем Азанчеевым, а не московскими ведомостями, и в Смоленске, а не в Москве. Святая истина требует от меня заявления этого факта во всеуслышание с подробным изложением всех обстоятельств, сопровождавших его. Fiat Justitia![244]

Чрез несколько дней новый удар: петербургское дворянство подало такой же адрес! Почва под ногами крепостников зашаталась.

А тут выступили еще и тверичи, да махнули так ловко, что их безумные (по-тогдашнему) мечты могли осуществиться только в конце всех реформ Царя-освободителя. Когда их арестовали и развезли по местам не столь отдаленным, проблеск надежды на лучшее будущее, засиял на лицах смолян.

– Тверичи – вечные враги Москвы и ее порядков. Они всегда тяготели к Литве. – Изрек кн. Соколинский с важностью компетентного историка.

Несколько перед тем в Ковенской губернии по инициативе епископа Волончевского[245] образовалось общество трезвости и, расходясь во все стороны, пододвигалось к смоленской губернии. Министр М.Н. Муравьев прислал строжайшее предписание в палату государственных имуществ об восприпятствовании всеми возможными средствами распространению этого вредного и непозволительного направления между казёнными крестьянами.

Вот и нашлась же устойчивая точка опоры для противодействия всем неприятным для крепостников новшествам. В сердцах смоленских помещиков взыграла опять уверенность в непоколебимости их прав и привилегий.

– Муравьев и Панин[246] за нас! Пусть толкуют, сколько кому хочется, а на деле выйдет шиш, – говорили они с полною уверенностью в прочности своего положения.

Недолго однако же продолжалось это убаюкивание себя надеждами. Пришло высочайшее повеление составить из административных членов и депутатов от дворянства комитета для улучшения быта крестьян и освобождения их от помещичьей власти.