Лев Толстой — провидец, педагог, проповедник

Такая позиция Толстого позволяет утверждать, что он понимал творческий характер этики, выражавшийся как в механизме «присвоения», так и в серии творческих свободных действий, разрешении жизненных ситуаций, творении добра не безликого, а направленного на человека, природу, жизненные конкретные дела. И если это «присвоение» понимать онтологически, как перестройку сознания, овладение базовым нравственным действием различения добра и зла в ходе творческих нравственных актов, то тогда действительно исчезает абсурдное по сути представление о пропасти между познающим и познаваемым, тогда — человек в Боге, а Бог в человеке, как говорил Толстой.

Что же такое образ в понимании Толстого? Это не продукт, не результат, не «объективированные» духовные, нравственные ценности. Эти ценности могут повиснуть в безвоздушном пространстве, если они мертвы. Они тогда становятся образом деятельности, когда они воспринимаются как аспекты поведения конкретных людей. Лучшим примером для христиан был образ Христа — живого конкретного человека.

В трактате «О жизни» Толстой прекрасно описал момент онтологического преображения человека. При этом Толстой использовал не только пример жизни Христа, но и пример жизни любимого и рано ушедшего из жизни старшего брата Николая. Образ, воспоминание «тем живее, чем согласнее была жизнь моего друга и брата с законом разума, чем больше она проявлялась в любви. Воспоминание это не есть только представление, но воспоминание это есть что-то такое, что действует на меня, и действует точно так же, как действовала на меня жизнь моего брата во время его земного существования. Это воспоминание есть та самая его невидимая, невещественная атмосфера, которая окружала его жизнь и действовала на меня и на других при его плотском существовании, точно так же, как она на меня действует и после его смерти. Это воспоминание требует от меня после его смерти теперь того же самого, чего оно требовало от меня при его жизни. […] Та сила жизни, которая была в моем брате, не только не исчезла, не уменьшилась, но даже не осталась той же, а увеличилась и сильнее, чем прежде, действует на меня. […] …Мало того, эта невидимая мне жизнь моего умершего брата не только действует на меня, но она входит в меня. Его особенное живое Я, его отношение к миру становится моим отношением к миру. Он как бы в установлении отношения к миру поднимает меня на ту ступень, на которую он поднялся, и мне, моему особенному живому Я, становится яснее та следующая ступень, на которую он уже вступил, скрывшись из моих глаз, но увлекая меня за собою. […] Человек умер, но его отношение к миру продолжает действовать на людей… растет, как все живое, никогда не прекращаясь и не зная перерывов»[176].

После прочтения такого прекрасного описания приходится только сожалеть, что все это было не востребовано психологами, философами, педагогами нашей страны.

Высказывания Толстого этого периода, касающиеся природы этического познания, по чисто внешним признакам принятого деления «идеализм — материализм», могли быть расценены как субъективно-идеалистические, так как для Толстого самое реальное и познаваемое — это идеальное, сознание человека, его глубинное Я, в котором выражается отношение человека к миру, нравственная оценка. Эти заключения Толстого рождались при оценке эмпирических теорий познания, в которых сознание есть только отражение реального мира или мира идей. Оно детерминировано, обусловлено, и тогда непонятно, кто же за человека решает, как ему поступить в том или ином случае.

Толстой писал, что согласно эмпирическим теориям познания человеку представляются познаваемыми явления и предметы в пространстве и времени, а свое сознание представляется самым непознаваемым. Он сравнивал такое явление с иллюзией зрения человека, благодаря которой все отдаленные предметы кажутся очень простыми, например, небо, горизонт, поля, леса; и чем к человеку ближе тот или иной предмет, тем сложнее выглядят очертания и цветовая гамма (это еще одно предвосхищение Толстого, относящееся к феномену гештальта). Толстой такой иллюзии противопоставил обратную перспективу: только благодаря своему сознанию, стержнем которого является различение добра и зла и стремление к благу, человек познает себя и окружающий мир.