Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Полковник Башмаков вытаращенными глазами смотрел на своих офицеров, с улыбками напевавших «страшную песню», известную в самые ужасные дни революции. Однако же и он не желал сдаваться.

— Чем гордятся — в семнадцатом году в подписке на подарок его сиятельству графу Аракчееву отказались участвовать! Подумаешь, доблесть. Это не доблесть, а мальчишество. Он не красная девка, чтоб его любить. Но относиться к нему надо с почтением! Какой ни на есть, а поставлен свыше. Политика и лицеприятие, господа, не дело воина. Какое начальство над тобой поставлено, тому повиноваться надо беспрекословно. Ежели он неправ, он перед Богом ответит, а тебе за терпение зачтется. Светлейший князь Александр Васильич, Царствие ему Небесное, говорил: «Исполняйте приказ, не рассуждаючи, — я отвечаю». И исполняли. Вот был человек! В голову никому не вступало сомневаться. Реки трупами запруживали…

Вечером Артамон в шутливых красках изобразил кузену недовольство полковника.

Сергей невесело рассмеялся.

— Вот-вот, реки трупами… Я так думаю — если идут за мной солдаты, то пускай хоть знают зачем.

— Странно ты рассуждаешь, Сережа. Дело солдата — подчиняться. А если они тебе скажут: «Не пойдем, не желаем»? То-то ты тогда матушку-репку запоешь.

— Не то, не то… Шварц говорит: «Девятерых забью насмерть, из десятого выбью дурь». Великий князь Михаил, только что из детской куртки, уж возмущается, что у нас за оторванные пуговицы не секут. А в свете, послушаешь, говорят: ах, великодушный, добрый, милое сердце. Не фрунт, а каторга. Больно смотреть… что учили, что растили с двенадцатого года — всё под нож идет. Ты пойми, ведь они мне ученики, как дети. Хорошо, что Матюша в Полтаве, ему бы совсем нестерпимо было. Он мягкий сердцем…

— А ты? Я помню — говорили, — ты в обморок упал, когда при тебе наказывали.

— Смешно тебе?

— Нет, что ты!

Помолчали оба…

— Ты заходи к нам хоть иногда, — сказал Артамон. — Совсем нас забыл, Сережа. Тебе, конечно, с товарищами там веселее, а у нас может показаться скучно, но все-таки ты знай, что я тебя буду рад видеть. И… и Вера Алексеевна тоже. Я ей не устаю повторять, какой ты добрый, хороший человек, — добавил он.

Сергей кивнул, но не сказал ни слова.

Гром грянул шестнадцатого октября, когда первая рота первого батальона Семеновского полка, вернувшись с учения в казармы, объявила ротному командиру капитану Кошкареву жалобу, требуя отмены предстоявшего назавтра, в воскресенье, смотра. Кошкарев убеждал солдат разойтись, грозил суровыми наказаниями, но передавать по начальству имена зачинщиков не стал. Вместо этого он сам отправился с докладом к Шварцу. Полковник Шварц к месту происшествия не явился, однако известил о случившемся высшее начальство.

Произвести расследование было поручено генералу Бенкендорфу, вместе с которым отправился в Семеновский полк и великий князь Михаил Павлович. Солдаты первой роты зачинщиков выдать отказывались и в ответ на упреки твердили одно: Шварц их истязает нещадно, мучает экзерцициями даже по праздничным дням, заставляет непрестанно чистить и белить амуницию, не пускает не только на вольные работы, но и в церковь. Батальонный командир упрашивал не давать делу официального хода, а ограничиться домашним взысканием; полковник Шварц где-то прятался; государева рота шумела, а глядя на нее, начинали волноваться и остальные. Под конвоем Павловского полка первую роту отправили в Петропавловскую крепость. Семеновцы шли под арест покорно, без сопротивления…