Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Только не туда, ради Бога.

— К Шереметеву попросимся.

Полковник Шереметев, человек семейный, с пониманием отнесся к вечернему вторжению в свой балаган, велел денщику принести рому. Его сосед по балагану, красавец барон Арпсгофен, которого не портил даже сабельный шрам на лице, тоже был не склонен смеяться над ополоумевшим со страху Артамоном. В семнадцатом году он сам жестоко пострадал «за любовь», едва не угодив в рядовые за незаконный брак.

Шереметев ободряюще гудел:

— Ничего, голубчик, Бог даст, живы будут. У меня когда жена первого рожала, я так перепугался, что к товарищу сбежал и голову под подушку сунул… смех и грех! Однако же ничего, обошлось.

— А помните Лизаньку Благово? Такая красавица была, в теле, просто пряник — и первыми же родами…

— Александр Захарыч! Ежели не знаешь, о чем говорить, то ступай отсюда вовсе. Я вот тебе, Артамон, еще ромку налью…

Утром Артамон был уже в городе. Добравшись до дома на Шпалерной, он послал Старкова по черной лестнице наверх с наказом вызвать Настю или m-lle Sophie. Идти сам, без рекогносцировки, он не решался. На двор спустилась Настя, усталая и сонная, но веселая.

— Ну? Что?

— Слава Богу, слава Богу, — заговорила Настя, махая рукой. — Матушка барыня ребеночка родила, да такой хорошенький…

— Сын? — перебил Артамон и, недослушав, кинулся по лестнице.

У Матрены Ивановны, встретившей его в передней, полезли глаза на лоб.

— Нельзя, нельзя, Вера спит, — зашикала она.

Артамон сообразил, что и правда влез не в пору, кивнул, сделал «налево кругом» и, не слушая окликов тещи, уговаривавшей его остаться и выпить чаю, бегом скатился вниз. Во второй раз появился он около полудня, нагруженный свертками, и удачно: Матрена Ивановна, в праздничной шали с кистями, выйдя из спальни, торжественно объявила, что «Вера проснулась и готова принять». Муж, с полными руками подарков, боком протиснулся в дверь. Поискав глазами, куда бы сложить свертки, он свалил их грудой в кресло, а сам осторожно сел на край кровати. Старков тем временем внес еще один подарок, правда для ребенка лет пяти — большую лошадку-качалку со стеклянными глазами и зверским оскалом.

— Как ты? — испуганным шепотом спросил Артамон.

Вера Алексеевна покачала головой.

— Устала.

— Больно было? — спросил он, не зная, как еще посочувствовать жене, и тут же смутился.

Она улыбнулась.

— Ничего… это я готова терпеть. Тебя отпустили?

— Сбежал! — весело ответил Артамон.