Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Блестящая молодежь, узнавая об очередных новшествах в Семеновском полку, насмешливо поднимала брови. Но тем не менее мнение о семеновских офицерах всегда составлялось самое благоприятное: светскими знакомствами они не пренебрегали, неизменно были учтивы и ловко танцевали мазурку. Эти их достоинства признавал даже полковник Башмаков, питавший к «пехтуре» исключительную неприязнь, какую только можно питать к людям несходных привычек, особенно после того, как в Семеновский полк из кавалергардского перевелся корнет Бестужев. Этот случай, сам по себе пустяковый, отчего-то возбуждал немалый гнев Башмакова.

— Дожили! — ворчал он. — Из кавалерии в пехоту бегают.

— Средств нету содержать себя, — однажды примирительно заметил Рагден.

— А ежели средств нету-с, так незачем было и поступать в кавалергарды! Поступал бы в армию. А вы, полковник, лучше расскажите — что, у них и вправду там всякие чудеса творятся? У вас родич как-никак…

Артамон на вопросы отвечал уклончиво. По правде сказать, многого он и не знал. Он, конечно, виделся в свете с Сергеем Муравьевым и с прочими друзьями юности, но нарочно встреч не искал и не набивался на приглашения, а уж тем более на задушевные разговоры. Урок восемнадцатого года оказался весьма чувствителен. Артамон предпочитал не знать наверняка, о чем «у них» ведутся разговоры, а их настроения ему были более чем известны.

Сказать по правде, побаивался он и того, что его будут уговаривать, склонять на всякие новшества, попрекать дедовскими обычаями, и тогда он встанет в неприятное положение виноватого, вынужденного оправдываться. Это уж, несомненно, омрачило бы дружбу — или, во всяком случае, уцелевшее воспоминание о ней, которое Артамон предпочитал сохранять нетронутым.

Что Сергей принялся бы разъяснять ему его неправоту, он не сомневался — было в его службе то, что кузену наверняка бы не понравилось, — но слушать нравоучения, да еще от младшего, Артамон решительно не желал. И ему было чем гордиться — хотя бы тем, что он во Франции прошел четырехлетнюю выучку у генерала Голицына, известного противника бесчеловечия в армейской жизни. За бессмысленное битье солдат, за жестокое обращение с денщиками его высокопревосходительство гневался на подчиненных не на шутку. Он и четыре ланкастерские школы открыл, и из военных судов всячески изгонял царивший там барственный произвол… Однако же по возвращении в Россию, в восемнадцатом году, корпус Голицына был расформирован — а два года спустя «либерала» Потемкина в Семеновском полку сменил «маниак» Шварц.