Балканская звезда графа Игнатьева

Ещё в лицейские годы в Горчакове угадывались черты будущего карьериста и себялюбца. Один из первых воспитателей, профессор русской и латинской словесности Николай Фёдорович Кошанский, давая характеристику князю, писал: «...Александр Горчаков один из тех немногих питомцев, кои соединяют все способности в высшей степени: особенно заметна его быстрая понятливость <...> соединяясь в нём с чрезмерным соревнованием, прилежанием, особенно с каким-то благородно-сильным честолюбием, превышающим его лета, открывает быстроту разума и некоторые черты гения...» Через пятьдесят лет ещё один поэт, а по совместительству сотрудник и приятель Горчакова, проницательный Фёдор Тютчев, назовёт князя «нарциссом собственной чернильницы». Почти сорок лет Горчаков шёл к этой вершине — к айсбергу под названием «власть», и умудрился удержаться на нём почти четверть века, возглавляя Министерство иностранных дел. Был вторым в иерархии человеком в государстве, демонстрируя чудовищную выживаемость среди других коллег по кабинету министров. Канцлер научился важнейшей аппаратной науке — удачно и своевременно улавливать мысли самодержца и облекать их в более или менее удобоваримый письменный вид, хотя сам писать не любил, внутренне стыдясь своего крупного и размашистого почерка и своих некрасивых кистей рук, ухоженных, но по-мужицки корявых и тонких. Для того чтобы скрыть свой природный дефект, Горчаков изобрёл специально удлинённые манжеты вицмундира. Поэтому при нём стали процветать чиновники, обладавшие хорошими каллиграфическими способностями и канцеляристы, исправно фиксировавшие ценные мысли своего шефа. Так про будущего министра иностранных дел России графа Ламздорфа говорили, что своей карьерой он обязан красивому почерку и умению чинить карандаши и гусиные перья для канцлера князя Горчакова. В то же время канцлер медленно и методично выживал из подконтрольного ему ведомства всё живое и самостоятельно мыслящее. Все, кто, так или иначе, мог представлять угрозу его карьере, был заподозрен им в нелояльности или излишних амбициях, направлялись в отдалённые от столичного Петербурга посольства и миссии. С годами это чувство распространилось и на излишне ретивого графа Игнатьева. Всякий раз, когда константинопольский посланник приезжал в Петербург, Горчаков говорил с раздражением: «Вы приехали, чтобы занять моё место?» В его памяти словно стёрлись аналогичные слова в свой адрес, сказанные ровно пятьдесят лет назад ненавистным «Карлой»: «Александр Горчаков! Посмотрите, он уже теперь метит на моё место!» Вот почему Горчаков продвигал на ведущие позиции двух престарелых ветеранов министерства — Жомини и Гирса. Канцлер, будучи умным и проницательным человеком, был просто уверен в их природной трусости: эти проверенные кадры его не подсидят, не сделают опрометчивого шага, дорожа чиновничьим местом.