А.С. Пушкин
«Выше Господа забрался, как грешный Закхей на дерево», — государственного канцлера Российской империи князя Александра Михайловича Горчакова сегодня знобило. Кутаясь в плотный шотландский плед, ветеран внешнеполитических баталий сидел на кресле, опустив ноги в таз с горячей водой. Его слуга, такой же старик, только более подвижный, достал из него корявую венозную ногу канцлера, быстро и энергично стал растирать её полотенцем.
— Так вот, — Горчаков продолжал говорить то ли ему, то ли самому себе. — Я тебе расскажу притчу про Закхея, который залез на дерево, чтобы увидеть Господа. И жил он себе в Иерихоне, который рухнул от гласа труб Навиновых, и был не просто мытарь, а начальник мытарей, человек очень богатый, очень...
Канцлер на минуту зажмурил глаза, представив обстановку своей роскошной 50-комнатной квартиры, доставшейся ему в наследство от «Карлы», его предшественника на посту министра иностранных дел Карла Васильевича Нессельроде, низкорослого и полугорбатого человека. Настоящая «Карла» «со взором, полным хитрой лести».
Александр Михайлович глубоко вздохнул, старческие губы задрожали, глаза увлажнились. Что это? Нервы, старческая сентиментальность? В то же мгновение мысли его прояснились, и в памяти ярко вспыхнул полузабытый случай из времён лицейской студенческой молодости...
Ранняя осень. Воздух чист и прозрачен. Солнце всё ещё бережно греет лица. Куча ярко-жёлтой листвы Царскосельского сада. Они с разбегу завалились туда всей гурьбой. И от этого острого ощущения осени, влажнеющей листвы, солнечного света из глубин памяти краешком царапнула просыпавшийся мозг картинка: смуглый и дерзкий мулат пинал ногами неуклюжего и жалкого Дельвига, барахтавшегося под их телами, и безумно хохотал, скаля свои белоснежные зубы. Дельвиг в этой кутерьме потерял очки. Горчаков нашёл их и, спрятав за спину, стал дразнить несчастного и беспомощного Антошку, напоминавшего подслеповатого крота...
— Сволочи вы все, какие же вы сволочи! Это так низко! Так подло! — Дельвиг оскорблённо отряхнул со своего костюмчика листву и траву, гордо вскинул голову, сделав вид, что вот-вот уйдёт.
— Тося, не обижайся! — Пушкин примирительно подал ему руку, — Сашка отдай ему очки.
— А зато без них все женщины мне кажутся прекрасными! — с серьёзным видом сказал Дельвиг, и его широкое лицо расплылось в невинной детской улыбке.
«Ах, Сашка, Сашка! Как жил, так и помер фиглярничая. Его поведение было всегда таким нелепым, и надо признаться, что одна лишь ангельская доброта государя могла не утомиться обращаться с ним с той снисходительностью, которой поэт не всегда заслуживал. Да-с. «Кому ж из нас под старость день лицея торжествовать придётся одному?» И торжествую ли я?» — Горчакову вдруг стало жалко не невинно убиенного Сашку Пушкина, чей прах, поди, давно уж истлел, а самого себя, «счастливца первых дней», годы золотые, свою молодость, надежды... Эх!
У него мелькнула крамольная мысль, что даже сейчас, по прошествии стольких лет, — целой вечности, — он испытывает к Пушкину большую симпатию, несмотря на противоположность убеждений. Правда, к этому отношению примешивалось и другое чувство, о котором ему было неудобно думать, ибо чувство это было подлого, плебейского свойства, чуждое ему в принципе, но периодически возникающего при столь частом упоминании имени его однокашника. Особенно рядом с его именем. Поэтому в разговорах с собеседниками Горчаков с удовольствием частенько любил вспоминать, что имел некоторое влияние на Пушкина, «нашего славного лицеиста», который сжёг по его настоянию стихотворение «довольно скабрёзного свойства», по мнению Горчакова.
