Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Зачем мне рай, которым грезят все?

А если грязь и низость — только мука

По где-то там сияющей красе.

Не оттого ли это так, что мировое зло, мучимое собст­венным уродством, есть лишь искажение первичной Божест­венной правды и красоты? В грязном и низком таится тоска по нездешнему сиянию. К такому предположению вплотную подходил Достоевский, и потому в прямом устремлении ро­мантиков к Небу он видел вредную ересь преждевременно­сти. В грезах рай никогда не перестает сиять с недостижи­мой высоты. Но чтобы реально его достичь, надо прежде на опыте познать истоки зла в человеке; а для этого необхо­димо пройти самому через непосредственный опыт греха. Здесь мы подходим к самому глубокому и, одновременно, опасному в творениях Достоевского. Для него последний преступник ценнее и выше того, кого принято называть сред­ним, вполне порядочным господином. Ведь такого рода гос­подин являет собою законченный образец нейтральности, от­каза разыграть на деле все, что бесплодно стынет в его ду­ше. Жить — значит творить не только добро, но и зло. Чело­век — не Бог, действуя, он неминуемо приводит в движение смрадные залежи, накопившиеся в нем. Но лишь в действии, обнаруживая все свое внутреннее содержание, он может осво­бодиться от них. Не проявления всего греховного страшился Достоевский, но духовной спячки, лукавой и лицемерной нейтральности, того, что в народных поговорках определяет­ся как «я не я и лошадь не моя», — «моя хата с краю, ничего не знаю». Достоевский видел спасение в абсолютном бес­страшии мысли и действия. Греха и зла избежать невозмож­но, следовательно, надо через них пройти для того, чтобы раскаяться, смириться и получить возможность преображе­ния. «Смирись, гордый человек/» Но в чем каяться и для чего смиряться и без того порядочному господину? Вопрос только в том — любит ли Бог безупречно порядочных гос­под или нет? Во всяком случае, нигде в Евангелии рая им не обещано, хотя при жизни и принимают их радушно в са­мых избранных салонах. Достоевский не терпел среднего че­ловека, неподвижно застывшего на готовых правилах. Ав­тор «Преступления и наказания» зовет нас к мышлению, действию и свободному выбору. Душа человека динамична, взрывчата, и лишь в бесстрашии постигается нами некое мер­цание истины. Единственный непростительный грех, по До­стоевскому, — гордыня, от нее все беды, все зло, и именно потому порок, присосавшийся <к человеческому сердцу, спа­сителен: он пробуждает в нас чувство и сознание нашей бес­помощности и приводит к смирению. Нет никаких непод­вижных правил, они придуманы мертвыми душами взамен утраченной ими жизни живой; нет и самой морали, есть только любовь и ненависть — они-то и побуждают нас сво­бодно решить, с кем нам быть: с Богом или диаволом. Сми­рившийся в порочности Мармеладов беспомощно утопает, но хочет быть со Христом, а Раскольников вместо рассудка, изменившего ему в горделивых расчетах, избирает беса. Од­нако отвращение к самому себе — отвращение зла к собст­венному уродству — влечет Раскольникова вниз по лестни­це в распивочную к усмирившейся человеческой гордыне, к винным испарениям и липким столикам — к Мармеладо- ву. Здесь Достоевский начинает наводить нас издалека на мысль, что встреча двух живых противоположений прови­денциальна и, одновременно, предопределена духовным яд­ром Раскольникова, отталкивающим от себя злой умысел.