Кто там ходит так тихо в траве

Я сидел, поглядывая иногда на сцену, но думал о своем. Не то чтобы на какую-нибудь определенную тему, а просто так, сплошное мелькание мыслей. И все время мелькало у меня перед глазами лицо девушки-врача: то некрасивое, обычное, то очень красивое, очень, когда она улыбалась. И мелькало еще лицо Никодима Давыдовича.

Я вспомнил вдруг Сибирь, холодную зиму и развилку двух дорог, километрах в двенадцати от нашего города. Я гнал домой на лыжах и вдруг увидел машину на развилке. В кабине почти лежал человек и стонал. Я растолкал его — холод был приличный. Еле-еле он сумел объяснить мне, что он не знал, куда ехать, налево или направо, не знал, где будет населенный пункт. В общем, он правильно сделал, потому что по другой, не по нашей, дороге на триста километров жилья не было. Я сел вместе с ним в кабину, и мы доехали до нашего города. Он вел машину и скрипел зубами от боли, я видел, что с ним неладно, и не спрашивал, в чем дело. Потом уже я узнал, что у него был тройной перелом ноги и это с ним произошло километров за двести до нашего городка. Но он доехал, сумел.

Перед глазами у меня мелькало то лицо девушки-врача, то лицо Никодима Давыдовича, то лицо Дымшица, вдруг — папино, и неожиданно я вспомнил опять мою птичку, которая умчалась в небо. После в голове у меня снова завертелась мелодия, которую я нечаянно сочинил на скрипке, и сразу же я услышал незнакомый голос, который произнес совершенно непонятные слова: «Ищи себя, Громов». Я поглядел на сцену — ничего подобного, голос шел не оттуда, там пели хором четыре девчонки. «Ищи себя, Громов». Что это значит? Что это за голос я услышал внутри себя? И главное — почему? Как я мог услышать, именно услышать, а не подумать, слова, которые я совсем не понимал?

Неожиданно мелькнуло и исчезло передо мной лицо того человека на заливе, который догнал меня, чтобы объяснить мне, что ловить рыбу нужно только зимой, а не летом, он сердился, что я не понял его сразу, и хотел потолковать со мной, а я убежал; глупо было не поговорить с ним тогда, нечестно, раз ему хотелось.

Я вспомнил Табуретку, ну, ту огромную собаку из Сибири, которая любила кататься на лыжах, противную Люси, у которой лечились все кошки и птицы, если с ними что-нибудь случалось, Саню Круглова — он научил меня делать свистульки из акации, вдруг — Рыбкину, и как я бегу от нее, сунув ей в руки лотерейный билет, мол, на, возьми и не сердись на меня, и тут же опять этот голос произнес где-то внутри меня: «Ищи себя, Громов».