Кто там ходит так тихо в траве

— Стыдно! — сказал Радик Лаппо. — Мне так очень стыдно. Не успел человек приехать в Ленинград и поступить в новую школу, а какой-то подлец потихоньку влепил ему в журнал две пары!

— Да брось ты, — сказал я. — Ни на кого я не сержусь. Разобрались, что не мои двойки, и хватит.

— Погоди, — сказала мне Евгения Максимовна. — Не мешай. Пусть все, кто хочет, высказываются.

После пятого урока она сразу же вошла в класс, велела всем остаться, и тогда я понял, почувствовал, о чем пойдет речь. Она объявила всем, что́ произошло, в классе зашумели, и после стало тихо. Она сказала, и глаза у нее были чернее черного:

— Я, ребята, не люблю такие истории. И не только потому, что это стыдно для класса и для каждого из нас, но и потому еще, что любой из нас, кто знает, что он не виноват, начинает плохо думать о ком-то из своих товарищей. Стыдно это еще и потому, что приходится вести вроде как допрос, и потому, что тот, кто это сделал, мучается и боится признаться, — мне даже жалко его, этого человека. Но вот что я вам скажу, не думайте, пожалуйста, что я собираюсь держать вас в классе до тех пор, пока этот человек не признается. Ничего подобного. Мы поговорим полчаса, обсудим этот поступок, тот, кто хочет, выскажется, и мы разойдемся. Я в принципе не против, чтобы этот человек так и остался со своей тайной. Возможно, ему будет нелегко, но я не собираюсь никого брать измором.

Все опять зашумели, стали переглядываться и пожимать плечами, после кто-то выступил, не помню уж кто, за ним Галка Чижова, она сказала, что это подло, то, что случилось, потом Евгения Максимовна вышла из класса, и тогда все стали орать и спорить, и мне вдруг стало противно, потому что все это было как бы из-за меня и еще потому, что я понял, что некоторые орут, боясь, что думают на них.

Вернулась Евгения Максимовна. Тогда выступил Радик Лаппо. После него опять наступила тишина, и в этой тишине молчаливый Генка Грушков сказал:

— Евгения Максимовна, прошло полчаса?

Кто-то хихикнул, а она сказала:

— Осталось пять минут, Гена.

— Мало осталось, — сказал он. — Ну ладно, это я вкатил ему двойки.

Все повернулись к нему, грохнули крышки парт, и сразу стало так тихо, как не бывает даже на уроке.

Генка стоял, растопырив свои уши и слегка улыбаясь.

— Почему ты это сделал, Гена? — спросила Евгения Максимовна.

— Да знаете, — сказал он, все улыбаясь. — Трудно поверить, но вот к нам в гости приехал геолог и путешественник, очень неразговорчивый старик, но стоило мне самому получить пару по географии, как он так разошелся, что я удивился. Он сказал, что это стыд и преступление — не знать географии, и битый час рассказывал такие интересные истории из своих путешествий, что я слушал затаив дыхание. После я его просил рассказать еще, но из него ведь слова не вытянешь, вот я и решил сам себе влепить пару, не дожидаясь, когда меня вызовут, и в дневник себе поставить, чтобы он еще порассказал. Видно, я ошибся, ведь наши фамилии рядом, и влепил пару Громову.

Все жутко хохотали, когда он кончил, но Евгения Максимовна даже не улыбнулась.