ХX век: проработка прошлого. Практики переходного правосудия и политика памяти в бывших диктатурах. Германия, Россия, страны Центральной и Восточной Европы

Выступление Вайцзеккера, ставшее значительным событием, вызвало предсказуемую реакцию сторонников политики нормализации. В первой половине 1986 года в западногерманской печати появилось несколько публикаций консервативных историков — Михаэля Штюрмера, Андреаса Хильгрубера, Эрнста Нольте и других, — продолжавших настаивать на идентификации с национальной историей и на историзации периода Третьего рейха[254]. В статье «Прошлое, которое не хочет проходить» Эрнст Нольте, в частности, сетовал на то, что национал-социалистическое прошлое вместо того, чтобы быть «переданным историкам», становится «все более живым и сильным, но не в качестве примера, а в качестве источника устрашения, как прошлое, которое прямо-таки утвердилось как настоящее, или как подвешенный над настоящим меч правосудия»[255].

В ответ на эту публикацию социальный философ, продолжатель традиций Франкфуртской школы и один из идеологов «новых левых» Юрген Хабермас в июльском номере еженедельника Die Zeit раскритиковал предлагаемую консерваторами историческую парадигму, обвинив их в стремлении «использовать ревизионистскую историю для национально-исторического обновления традиционной идентичности»[256]. Так начался знаменитый «спор историков» (Historikerstreit), продолжавшийся несколько лет и втянувший в свою орбиту многих представителей западногерманской элиты разных политических ориентаций[257].

Главным аргументом противников консервативной политики нормализации стал тезис о недопустимости релятивизации Холокоста как центрального события немецкой истории. Хабермас и его сторонники — историки Мартин Брошат, Ганс-Ульрих Велер, Генрих Август Винклер, Эберхард Йекель, Юрген Кокка, Ганс Моммзен и другие — настаивали на том, что именно перемещение Катастрофы в центр коллективной идентификации послужило демократизации западногерманской политической культуры и способствовало превращению Федеративной Республики в политически цивилизованное и открытое современное государство. Шок, который немцам пришлось пережить в процессе «осмысления немыслимого», «на долгий срок способствовал прорыву рефлексии в публичное историческое сознание и поколебал то, что считалось непреложным в сформированной национализмом коллективной идентичности»[258]. Поскольку «укорененная в убеждениях людей приверженность универсальным конституционным принципам смогла впервые сформироваться в немецкой Kulturnation лишь после — и из‐за — Аушвица», эта важнейшая цивилизационная основа западногерманской политической культуры, по мнению леволиберальных интеллектуалов, должна была сохраняться и впредь[259].