«Пророк! Пророк!»
Ломайте пальмовые ветви, держите их в поднятых руках, чтобы тенистым был его путь! Срывайте с себя одежду, расстилайте ее по земле, чтоб его верблюд не поранил подошвы ни шипом, ни острым камнем…
«Пророк! Пророк!»
Вот сладчайшие фрукты, созревающие в оазисе Ятриба, свежайшее молоко и прозрачная вода!
День за днем, час за часом ожидали мы тебя. Те, кого научил ты молитве, молились о тебе, мы, еще не наученные, пытались делать так, как они… Может быть, услышал Аллах наши слова. Потому что теперь ты все же здесь!
Женщины вплели в волосы гранатовый цвет, а мужчины окрасили свои бороды хной; мы закололи овец и разделили мясо, чтобы радовались все. Потому что сегодня должен быть праздник для всего народа!
Здесь собрались все, кто вынужден был из-за твоего слова бежать из Мекки, — все! Никто не отсутствует, потому что мы приняли их как братьев.
Мухаммед, думаешь, ты беглец, который должен сначала завоевать свое право? Нет, ты видишь: Ятриб — твой город, Мединет эн Наби, город пророка!
Где ты хочешь жить, Мухаммед? Город твой и любой из наших домов принадлежит тебе. Порог, который переступит твоя нога, будет священным…
Мухаммед едет очень медленно, каждому шагу его верблюда препятствуют руки, протянутые в знак приветствия. Он устал и измотан поездкой по пустыне, однако не является ли каждое из улыбающихся, восторженных лиц, смотрящих ему в лицо, источником новых сил? Мединет эн Наби, город пророка! Время тяжелых испытаний позади, пришло время, когда побеждает слово Божье!
«В каком доме хочу я жить, спрашиваете вы? Сам Бог должен решить это и направить стопы моего верблюда. Я не выбираю!»
Мухаммед отпускает поводья из рук, хлыст, при по-мощи которого он направлял верблюда, падает на землю.
«Прочь отсюда! Отойдите! Дайте дорогу! — кричат люди Ятриба. — Дайте посмотреть, куда пойдет верблюд! Отойдите!»
Бедуин, сопровождавший его сюда, смотрит на него вопросительно. Теперь он тоже должен отступить назад? Он делает это неохотно, так как ему кажется, что, пока он держался рукой за седло Мухаммеда, почести, оказываемые пророку, относились и к нему.
Верблюдица удивленно смотрит вокруг себя темными кроткими глазами. Осторожно и медленно поднимает она ногу, одну за другой, проходит вниз по улице, пока не выходит на площадь. Может быть, свободное пространство напоминает ей о дворе дома в Мекке, где ее кормили; возможно, ее манит запах сухих листьев, просачивающийся сквозь открытые ворота дома. Она пересекает площадь, поднимает голову, высматривает, будто желает убедиться, что она на правильном пути, а затем, медленно опускается на колени, будто хочет сказать своему седоку: «Мы пришли! Вылезай из седла!»
Сквозь толпу пробирается седобородый человек.
— Пророк! — кричит он. — Пророк! Перед моим домом на колени опустился твой верблюд. Ты будешь моим гостем! Аллах все знает, вы видите это! Потому что я первый из всех мужчин в Ятрибе, присягнувших пророку в верности!
Мухаммед смотрит на него и тут же узнает. Это старый Аюб, поклявшийся ему в долине Мины следовать за ним. «Твоим гостем хочу я быть, — говорит он, — пока не построим дом, в котором я смогу жить, и дом, где мы будем молиться Аллаху…» Он останавливается, окидывает взглядом площадь, полную восторженных людей вплоть до начала некоторых узких переулков, где толпятся мужчины с серьезными лицами, скрестив руки, наблюдающие за всем, но сами, кажется, не поддерживающие всеобщего торжества.
— Кто они, — спрашивает Мухаммед, — те, что стоят по ту сторону?
— Это, — отвечают ему, — иудеи Ятриба.
* * *
Первая мечеть новой веры в городе пророка не что иное, как четырехугольный клочок земли, окруженный стеной из необожженного кирпича. Абу Бекр купил основную часть, а все верующие помогали валить пальмы, растущие там, ровнять землю и возводить стены.
К северной стене примыкают несколько маленьких пустых комнатушек без окон, пропускающих свет только через двери, которые выходят во двор мечети. Это жилище пророка и его дочери Фатимы. К восточной стене пристроили крытый проход, подпорки из пальмовой древесины поддерживали крышу из листьев и соломы. Здесь спали те, кто хотел услышать слово Божье, но не нашел приюта и был слишком беден, чтобы самому о себе позаботиться. Здесь сидели они и ждали подаяния. Старый бедуин, проводник Мухаммеда из пустыни, находился среди них. Каждый вечер рассказывал он историю своего обращения: как он выбросил кусок золота, чтобы показать, что слово Божье ценит он выше, чем земные блага. И всякий раз, рассказывая это, тайком лез сразу в сумку на поясе, чтобы почувствовать там круглый золотой динар (на следующее утро он сразу же его отыскал).
* * *
День клонился к вечеру. Мухаммед сидел в самой большой комнате, оборудованной как приемная для гостей коврами и подушками. Перед ним в ряд, скрестив ноги, сидели в дорогих одеждах три знатнейших иудея из Ятриба.
Пророк долго колебался, прежде чем решил приказать позвать их к себе. Сначала он надеялся, что они сами добровольно придут к нему, а когда этого не произошло, он даже подумал, что сам должен пойти к ним, потому что они первыми получили откровение Бога. Но потом он все же не сделал этого, а призвал их к себе, — как князь своих подданных — это был совет Абу Бекра.
«Чтобы пощадить иудея, ты хочешь обидеть верующего араба? Они смотрят на тебя как на вождя, а ты хочешь поставить иудеев превыше них?»
Этого Мухаммед ни в коем случае не хотел делать. Возможно, Абу Бекр прав. Здесь он был уже не просто объектом для насмешек, как в Мекке, умоляющим людей поверить ему, он был вождем своих приверженцев, он мог требовать.
Тихое чувство тревоги охватило его, пока он некоторое время сидел напротив них молча, как предписывало его достоинство. Это тревога простого необученного человека, не умеющего ни читать, ни писать и который должен позаботиться о том, чтобы ответить на непредсказуемые вопросы и утверждения. Был ли он уже достаточно зрелым, чтобы вести такой разговор? Но Аллах поможет. Он посмотрел сквозь открывшуюся дверь во двор. Негр Билал — он был одним из первых, кто по приказу Абу Бекра бежал из Мекки в Медину — шагал там взад-вперед, положив обнаженную саблю на плечо, преисполненный гордости быть охранником священного дома.
