Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Вы спрашиваете о своем сходстве с Мейзенбург… Это умение отдавать свою любовь-заботу другим людям и жизненный практический идеализм. Почему я написал — не сердитесь? Может быть, потому, что в этом была тогда неосознанная полемика с Вами. Я помню, что в этом Вы идете так далеко, что отрицаете этическую ценность за материнской любовью. Это уже кантианство: нравственно то, что создается нами, а не то, что истекает из нас. Я же считаю, что нравственно прекрасным может быть и то, и другое. Боюсь быть непонятым. Ваш альтруизм, конечно, вытекает из Вас, т. к. он глубоко искренен, но он не есть нечто первичное, как любовь матери, а ее сублимация, являющаяся результатом нравственного творчества.

Вы спрашиваете о минусах, и не московские ли они. Нет, не московские. Вот какие перемены я вижу в себе. Я был счастлив, и счастье было во мне, а счастье делает само собою человека лучше, т. к. он тогда светлее. А сейчас я живу отблеском счастья — вечерней зарей. Это тоже свет, но это уже иной свет. Я боюсь, что стал равнодушнее к текущему — это минус уже несомненный. В этом есть усталость души. Моя талантливость на ущербе, словно у меня надломлены крылья, и от этого есть горечь — и эта горечь тоже минус. Вот то, что сознал я. А есть ли плюсы? — есть! Помимо того, что я писал Вам, — настойчивая бесстрашная потребность в правде. Это одно. Я стал шире и терпимее или, точнее, стал больше понимать. Наконец, я стал смиреннее. Всего я не продумал, но вот то, что больше всего мне самому заметно. Ну вот Вам о Вас и о себе. Что Вы об этом думаете? Ах да, хочу добавить — что осталось старого: любовь к жизни, вера в ее ценность, радость труда и живой интерес и симпатия к людям.

После болезни я очень ослаб. Рано вышел. Сегодня первый день чувствую себя нормально. Обострилась тоска о детях. Она становится физиологической. Сейчас острее тоскую о Танюше. Недавно видел во сне отца — он играл с внучкой — Танюшей. За Светика больно — ему опять дома плохо. Аня ни звука. А мама умерла, и писем о детях нет. Жду не дождусь поездки домой. Да, представьте себе: несмотря ни на что «домой». Все же это «дом», хотя и руина.

Недавно был у Фортунатовых. Кроме 3х братьев с женами никого не было[234]. Было очень уютно, тепло, а мне бесконечно грустно. Мою грусть заметили и уговаривали остаться ночевать, а мне хотелось уйти одному в ночь. Я один. Есть еще только один человек, которому я дороже всех, — это Светик. Вы не поймите меня ложно. Не мне жаловаться на недостаток любви ко мне у людей. Это меня больше всего и поддерживает в жизни. Я пишу о другом. Поймете ли Вы меня, друг, лучшая из женщин?

На службе у меня в общем работа идет хорошо, но я устал и чувствую недостаток энергии. Я, конечно, не могу не сознавать, что я не оправдываю возложенных на меня надежд. Это грустно, но это нужно принять. Я ведь сам сознаю, что нет во мне творческого полета.

Весь вопрос в том — совсем нет или временный упадок, усталость. Поживем — увидим. Все же отношение ко мне хорошее.

Был два раза в театре: на «Леди Макбет»[235] и на «12ой ночи» (скажите Наташе). Первый спектакль очень трудный, но очень значительный, еще тянет. 2ой яркий, веселый и шекспировский. На нем был с Софьей Александровной. Готовцев[236] устроил нас очень хорошо (в литерной ложе бельэтажа), так что мы могли вполне насладиться прекрасными декорациями Фаворского. Был на вечере переводчиков античной лирики. Выступал Шервинский[237]. Очень удачно. Мне он понравился, талантлив, прям, четок (он выступал как критик). Собираюсь с Софьей Александровной на «Петербургскую ночь»[238].