Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
Письмо Гаусу напечатано в VIIом томе издания Лемке стр. 24. Там есть слова: «Elle s’abandonnait sans scrupule a à une telle sympathiec, — il avait tout le temps pour entraîner de plus en plus une femme qui tomba plus naïvement que ne l’aurait fait une autre, en se d eéfendant»[243].
Мое прежнее толкование слова tomba[244] — как падение <далее нрзб>, что, с моей точки зрения, так и есть, сейчас поколебалось. Вряд ли Герцен в письме к Гаусу употребил бы это слово, в этом углубленном смысле, без его истолкования. И все же у меня еще остается надежда, что их борьба была на более высоких ступенях духовного бытия. И все источники, идущие от Natalie, говорят полностью в пользу этого. Вот выдержка из ее письма в самое острое время: «Чиста перед тобой, чиста перед всем светом, я не слыхала ни одного упрека в душе моей. В любви моей к тебе мне жилось, как в Божьем мире, не в ней — так негде, казалось мне. Выбрось меня из этого мира куда же? — надобно переродиться. Я с ней, как с природой, нераздельна, из нее и опять в нее. Я ни на одну минуту не чувствовала иначе»[245]. Это из ее исповеди. Герцен верил ей, значит, он или вкладывал другое содержание в ее слова, чем я, или же мое толкование его слов правильно. Что же Вы, женщина, думаете об этом?
Я теперь вспомнил, это Брянцев из Тюза. И смысл Ваших слов мне теперь вполне ясен. И точку над «и» не нужно. Ну что ж, оставим мои идейные позиции, понятие о долге. Я никогда Вам не говорил, что я не сомневаюсь, что не изменю себе. Как мне 2 года назад говорил А. К.[246] — или она должна воскреснуть, или Вы умереть. Это альтернатива любви. Недавно одна очень мудрая женщина, потерявшая мужа, — сказала то же самое о себе. Я это очень часто мучительно чувствую и спрашиваю себя — как же я могу, как я смею жить. И эту зиму с особой силой.
Что за мрачная мораль — быть может, скажете Вы. И мне тяжело думать, что Вы можете не понять, сколько в ней света. Но я живу. Я люблю жизнь, и я, несмотря на этот голос, — хочу жить. И, может быть, — помните Пушкина:
Но не хочу о други умирать.
Я жить хочу чтоб мыслить и страдать.
Я ведаю мне будут наслажденья
Средь горестей забот и треволнений
Порой мелодией упьюсь
Над вымыслом слезами обольюсь
И может быть на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной[247]
Может быть, но, Татьяна Борисовна, я теперь не понимаю, как это может быть, когда для меня прошлое живо, как настоящее. Мной так все было пережито, что зачатое тогда дает теперь всходы, раскрывается во всей своей глубине. Вы понимаете — это же жизнь! И реальная жизнь, неужели Вы этого не поймете. Ведь все же прошлое длится, растет, раскрывается, наполняет. Итак, это одно. А второе, что может спасти меня как Н. П. (это уже Ваша формула), — это то, что какая-то женщина может меня полюбить таким, заполненным неумирающей, нетленной любовью. Ведь Татьяне Николаевне я-то не изменю. Понимаете, если женюсь — я себе изменю. Но ей-то я не смогу изменить. С ней-то я останусь, так кто же захочет такого полюбить, такому отдать себя. Вы, женщина, отвечайте! Так что, Татьяна Борисовна, тут дело не в идеологии, а в фактах, не в сознании, а в бытии.
Со службой мне опять трудно. Не знаю, как справлюсь. В мае обещают отпуск. Оттого, что мне сейчас трудно, я не мог выбраться в служебное время на склад Academi’и и купить Тютчева Iый том. Но он мной заказан. 2ой вышел, но в продажу не поступил. На «Vita nova»[248] подписки нет, но я не прозеваю купить вовремя. Денег за 1ый том не высылайте, это за печурку. Татьяна Борисовна, не могли бы Вы как-нибудь съездить к моим и написать о детях. Очень это у меня болит.
Жду Наташу, скажите ей. Приветы.
Ваш Н. Анц.
А еще много хочется написать. Но до другого раза. Тема — мой быт.
9 апреля 1934 г. <Москва>
Дорогая моя Татьяна Борисовна,
Итак, о счастье мы договорились, не только поняли, но и достигли согласия. Теперь о Герцене. Но тут, в сущности, разногласия нет. Ведь Вы так же не утвердились ни на одной позиции. Но хочется еще обменяться некоторыми мыслями. Горькие слова Герцена о равнодушии Natalie к Владимирскому житью, да и всему своему былому, мне понятны[249]. Natalie был, видимо, чужд тот культ прошлого, который был у ее мужа и дал право ему говорить о «нетленном былом». И в тот период, когда в ее душе создалась почва для нового увлечения, прошлое уходило от нее. А потом оно вернулось. Помните: «Все верования детства, юности не только совершились, но прошли сквозь страшные испытания, не утратив ни свежести, ни аромата, и расцвели с новым блеском и новой силой!»[250] В этом предсмертном письме Natalie снова ощутила свою жизнь как единство, и вся она озарилась светом последних дней, уже вечерним светом. Ваша цитата из письма к Гаугу о «crime»[251] и еще ряд мест очень тяжелы, но, повторяю, не решающи. Никак не могу принять попытки Вашего толкования письма Natalie, «что она не считала себя виновной перед Герценом, в том же смысле, как и Герцен всегда говорил, что любил только одну женщину, как будто у него не было других увлечений (? увлечения!), которые так оскорбляли Н. А.». Конечно, нет. Н. А. так выстрадала это увлечение и так подняла Герцена до себя, что не ей смотреть примирительно на такую «верность» в духе Ф. Ф. Зелинского[252]. Тем более что она женщина (простите, но это так). Кроме того, Герцен вовсе не считал, что он оставался чист перед нею. А ведь она писала: «Чиста перед тобой и перед всем светом, я не слыхала ни одного упрека в душе моей». Все письмо это написано с такой интонацией, что ему нельзя не верить, тем более что его писала Н. А.!
вернуться
243
Письмо Эрнста Гауга на французском языке напечатано в изд.: Герцен-7. С. 24–32; его перевод на русский язык: С. 32–41. Цитируемый фрагмент находится на с. 26, а на с. 34 его перевод на русский язык: «Она без всякого подозрения и беспокойства отдавалась его симпатии; у него же была полная возможность постепенно увлечь женщину, которая пала более наивно, чем сделала бы это другая, защищаясь».
вернуться
244
Tomba (фр.) — упал, опустился.
вернуться
245
Герцен-13. С. 514.
вернуться
246
Возможно, А. К. — Александр Константинович Горский (псевдоним А. Горностаев; 1884 или 1886–1943) — поэт и эссеист, искусствовед. Арестован в конце 1920‐х гг., получил 10 лет лагерей. Анциферов встречался с ним и беседовал на Медвежьей горе в 1932 г., описан в мемуарах (Анциферов 1992. С. 377–379). Имя Анциферова часто упоминается в переписке Горского 1930–1940‐х гг. (см.: Горский А. К. Сочинения и письма: В 2 кн. Кн. 2 / Сост., подгот. текста, коммент. А. Г. Гачевой. М.: ИМЛИ РАН, 2018).
вернуться
247
Анциферов неточно, по памяти цитирует стихотворение А. С. Пушкина «Элегия» (1830).
вернуться
248
Анциферов ожидает выхода книги: Данте Алигьери. Новая жизнь (Vita nova) / Пер., введ. и примеч. А. Эфроса. Под общ. ред. А. К. Дживелегова. М.: Academia, 1934. «Vita nova» (лат.), «La Vitae Nuova» («Новая жизнь») — автобиографическая исповедь итальянского поэта и мыслителя Данте Алигьери, созданная им после смерти его тайной возлюбленной Беатриче Портинари (1266/1267–1290).
вернуться
249
После ареста в 1834 г. А. И. Герцен был сослан в Пермь, затем в Вятку, по ходатайству В. А. Жуковского переведен на службу во Владимир. Здесь он женился, перевезя тайно свою невесту из Москвы. «Владимирское житье» завершилось в начале 1840 г.
вернуться
250
Герцен-13. С. 534.
вернуться
251
Crime (фр.) — преступление. Вероятно, речь идет о строках из письма от марта 1852 г. (перевод с фр.): «Человек этот, желая отомстить за то, что женщина не осталась верна преступлению, что она нe захотела оставаться его рабыней, намерен раздавить ее своим цинизмом» (Герцен А. И. Полн. собр. соч. и писем / Под ред. М. К. Лемке. Пг.: Типография Стасюлевича, 1917. Т. 7. С. 40).
вернуться
252
В пятой главе «Освящение бытия» книги Ф. Ф. Зелинского «Древнегреческая религия» (Пг., 1918) особое место отведено богине Гестии — символу домашнего очага, хранительнице семьи. О понимании семейной верности в духе Зелинского, чья биография отмечена многочисленными любовными связями, см.: Анциферов-1992. С. 159.
