Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
Выехали они рано утром, когда еще спал отец или делал вид, что спал? На душе у Валеры было скверно. Стоило отцу сказать ему хоть одно хорошее слово, хоть посмотреть на него так, как он смотрел раньше, и Валера остался бы. Но отец не пожелал ни того, ни другого, и Валера, не попадая в дырочки, торопливо зашнуровывал свои тупоносые туристские ботинки.
Взяв с собой по куску колбасы и хлеба и потеплей одевшись, Валера с Женей бесшумно вышли за Архиповыми из комнаты и сели в поджидавшую их кижанку.
Валера немножко гордился собой: решился! И все же в горле у него стоял комок.
Онега была спокойная, гладкая, светлая, в отраженных облачках и синеве погожего утра. Кижанка мчалась быстро. И было прохладно. И был ветер — ветер от скорости, сырой и знобкий, родившийся у самой воды. На руле сидел шкипер, краснолицый и краснорукий, в новеньком ватнике, в кирзовых сапогах и зимней цигейковой ушанке армейского образца с завязанными вверху ушами. Неразговорчивый, несуетливый: небольшие светлые глаза смотрели цепко и холодновато, в них поблескивала эта светловатая гладь Онеги, возле которой он вырос и постоянно жил.
Валера с Кириллом сидели в носу в застегнутых до подбородка куртках с поднятыми капюшонами. Они глотали стылый, спотыкающийся ветер и смотрели вперед на ширь пролива, на низкий зеленый еловый берег с одинокими домиками, приближавшийся к ним.
Молодое и чистое, недавно вставшее солнце, насквозь пронизывая легкие утренние облака, горело в мелких гребешках волн, слепило глаза, и в его ярком блеске потихоньку таяла грусть и боль. Все вокруг: и еловый лес впереди, и низкий кижский островок с Нарьиной горой, с дебаркадером, с деревенькой Васильево и едва угадывающимся отсюда ансамблем — сзади; все это было, как частеньким грибным дождиком, затянуто утренней солнечной дымкой. И все это оглушало тишиной и огромностью, невыразимой силой и спокойствием. И еще величьем. Да, да, во всем этом было что-то извечное, непроходящее, прочное. Что-то великое. Никогда Валера не обращал внимания на природу, на какие-то там живописные деревца у обрыва Серебряного бора и закатные дали за Москвой-рекой, а здесь природа сама «подступила к горлу».
Наконец кижанка подлетела к берегу, шкипер выключил мотор, и она мягко и точно ткнулась в мостик на толстых кольях.
— Подъельники, — сказал шкипер Павлу Михайловичу, накинув цепь на гвоздь. — Вон там, впереди, в ельнике, будет часовня. Проводить вас или подождать здесь?
— Подождите, но не здесь, — Павел Михайлович посмотрел на часы. — Если у вас в деревне есть знакомые, сходите на часок. Мы, как уговорились, не будем спешить.
— Идет. — Шкипер закурил сигарету и больше не произнес ни слова.
Павел Михайлович неловко вылез на мостик, размял замлевшие от сидения ноги и посмотрел на кижанку.
— Прекрасное судно! Ребята, оно вам ничего не напоминает?
Кирилл и Валера стали пристально вглядываться в лодку, незаметно переглянулись и почти одновременно пожали плечами.
— Мне ничего, — сказал Кирилл.
— И мне, — проговорил Валера.
— Это ж почти точная копия новгородской ладьи! — проговорил Павел Михайлович. — Только уменьшена в пять-десять раз... Те же линии, та же мореходность.
— Пожалуй, верно, — сказал Кирилл, а Валера на этот раз промолчал, чтоб не показаться попугаем.
— Прошлое уходит, — пустился философствовать Женя, — исчезает, оставляя потомству наиболее совершенное и лучшее из того, чего оно достигло. Небось сколько поколений новгородцев проверили, испытали на себе этот корпус судна?
— Согласен, — сказал Павел Михайлович, — но знали бы вы, сколько мудрых достижений прошлого навсегда утрачены, стали секретом и ждут, чтоб их заново открыли сегодня. Ну пошли к своей часовне.
Павел Михайлович полез в гору по тропке мимо густых, унизанных росой зарослей крапивы и лебеды. Остальные двинулись за ним. Они миновали зеленый лужок в колокольчиках и ромашках и вышли к ельнику. И тут же увидели ее, маленькую, серенькую часовенку, окруженную грядой тяжелых замшелых валунов. Она была почти неприметна — крошечная луковка главки, малюсенькая островерхая колокольня с шатром удивительно повторяла вершины елок, растущих рядом, свесы ее кровли — упругие, чуть приподнятые вверх широкие еловые лапы; все это говорило о полном равноправии часовенки в этом лесу. Словно не люди специально срубили ее топором, а выросла она сама из каменистой карельской земли, как и эти окружавшие часовню елки.
Павел Михайлович остановился чуть поодаль и в раздумье обхватил себя руками за плечи.