Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
Валера слушал его смущенно и тихо и, время от времени покачивая головой, глядел на Архипова-старшего. За несколько дней пребывания здесь Павел Михайлович заметно изменился: лицо посмуглело на солнце и воздухе, обветрилось, и поэтому ярче стала видна седина редких, зачесанных назад волос, и темно-серые глаза смотрели веселей и зорче.
Павел Михайлович отошел в сторонку.
Вокруг было тихо, ни души. Валера прочитал все. что было написано на деревянной доске, висевшей у входа, с кратким описанием этого памятника, охраняемого государством, — часовни Варлаама и Параскевы, построенной в первой половине девятнадцатого века... Ого, выходит, ей более столетия!
Под ногами у Валеры звучно похрустывали старые еловые шишки и вдавливались в землю новые — красные, с плотно пригнанной, точно лемех на главках, чешуей. В зарослях можжевельника попискивала какая-то птица. Полный совершенно новых мыслей и переживаний, бродил Валера возле часовни по мелким кустикам черничника с лакированными листками, молча стоял у коричневого конуса муравейника с его вечно кипящей жизнью, стоял и думал: как все просто и в то же время сложно устроено на земле и как нелегко бывает разобраться в этой сложности и кажущейся простоте. Кириллу куда легче, чем ему: у него есть Павел Михайлович, и они в чем-то очень похожи... В чем? Да, хотя бы в том, что все время думают не о пустяках, не о собственных удачах и выгоде, а стараются постичь что-то большое, важное, главное в жизни...
Валера поискал Кирилла глазами.
Архипов-младший стоял у оконца трапезной и внимательно смотрел внутрь, потом взмахом руки подозвал к себе Валеру:
— Иди-ка глянь, как там...
Валера встал на цыпочки, столкнулся с Кириллом головой и увидел внутри широкие, гладкие, добела вымытые доски пола, скромные иконы, распятие и сказал:
— Уютно, просто и никаких церковных излишеств!
— Знали они, где нужны были излишества, а где не нужны, — ответил Кирилл и вдруг положил на Валерино плечо руку, легко положил, но Валера притих в ожидании каких-то особых слов. Однако Кирилл ничего не сказал. И тогда Валера сам спросил:
— Слушай... А ты знаешь ее адрес? Ну ее... Ты понимаешь...
— Откуда же мне знать? — угрюмо сказал Кирилл. — Не мог я спросить. Уезжала, а я не пришел. Дурень. Не могла она тогда вырваться, а я уже подумал... Так мне и надо.
— Вот он, можешь взять. — Валера сунул в боковой карман куртки руку и дал ему аккуратно сложенную страничку из блокнота. Кирилл развернул ее, прочитал, сверкнул серыми глазами и вдруг так обнял обеими руками Валеру, что тот вскрикнул от боли.
— Ну и пройдоха ты, Валерка? — восхитился Кирилл. — Ну и ловкач.
Он перечитал адрес, спрятал эту бумажку в глубину своего кармана и еще застегнул его для верности на пуговку.
— Кирилл, я давно хотел спросить у тебя, — начал Валера, — что такое барокко? Течение в искусстве?
— Ну да, целая эпоха — семнадцатый, начало восемнадцатого веков, — сменившая Возрождение... В двух словах не скажешь, но, в общем, это стремление к величавости, пышности и некоторой вычурности...
— Молодые люди, пора! — подал голос Павел Михайлович. Все еще раз оглянулись на нее, эту чудо-часовенку, спрятавшуюся среди старых елей, и побрели к берегу.
Шкипер уже ждал их в кижанке, покуривая сигарету. Резкий взмах его руки — мотор гулко застрелял, и лодка помчалась дальше.
Только тут Валера впервые вспомнил об отце: наверно, он давно встал, побрился, сходил с полотенцем на валуны, в полном одиночестве помылся и думает о сбежавшем сыне. Отец любит сильные выражения и может теперь такое врезать Валере — что-нибудь вроде того, что он открыто изменил ему и перешел во враждебный лагерь, под чужие знамена. А это же не так... Совсем не так! Как только объяснить это отцу?
Однако с приближением Волкострова — другой деревеньки, где была старинная часовня Петра и Павла, построенная в семнадцатом веке, мысли об отце потеряли остроту, исчезли. Здесь их компанию встретила не первородная тишина и задумчивость, как в Подъельниках, а пронзительный визг циркулярки, резавшей доски за забором, смех ребят, бегавших по улице, деятельная жизнь деревни.
Эта часовня не пряталась в ельнике, она стояла чуть не в центре деревни за простеньким пряслом и сохнущими дровами и была невысока, скромна, под двускатной крышей, с аккуратной главкой, покрытой все тем же осиновым лемехом.
— Смотрите, какие у нее нарядные балконы-гульбища! — сказал Павел Михайлович. — Как играют тени от столбиков и балясин. — Он подошел вплотную к часовне и стал по своей привычке трогать, гладить, точно ласкал, ее резные балясины, досуха прокаленные солнцем и отшлифованные ветрами чуть не трех столетий, ее бревна, рубленные в «обло», с выпуском, потом отошел от часовни и вздохнул: — Да, было у людей чувство меры, отточенность. Ничего лишнего! И сейчас поучиться у таких не грешно.