Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
Валера с некоторой даже робостью слушал столь многоумную речь.
— По времени и стилю Преображенская — чистое барокко, — сказал Павел Михайлович, — все лучшее, что было в нем, и никакой вычурности и стилизации, никакого жеманства и манерности!
— Зато сколько чисто народной выдумки, — заметил Ярослав, — воображения, нарядности, сказочности. Ну не храм, а сказка, вырубленная топором!
«Надо будет расспросить у Кирилла, что такое барокко», — тут же подумал Валера.
— И как жалко, как жалко, — поддержал его Павел Михайлович, — что невечен материал, из которого построена Преображенская и весь погост! Не могу представить, что когда-нибудь...
— Бросьте чепуху молоть, — поднял кудлатую голову над грязной подушкой рыбак. — Уши мои вянут.
— Вы опять за свое? — сорвался Кирилл. — Можете помолчать? Не хотите жить здесь как человек, найдите себе другое жилье.
— Ого! — крякнул рыбак. — Храбрый какой нашелся! В папашу, вижу, пошел.
— А и правда, взял бы ты, любезный, свои манатки и топал отсюда подобру-поздорову, — сказал Павел Михайлович.
— Пока что уйду, а там видно будет, — рыбак неторопливо обмотал ноги просохшими портянками, влез в грязные резиновые сапоги, взял удочки и пошел к двери. — Рыбка счас брать должна — ужин у ее.
В установившейся тишине оглушительно хлопнула дверь.
— Слава тебе, господи! — как по команде вздохнули «повышенки». — Что за люди бывают на свете.
...Стук, стук, стук топоров разносится над островом. Вот он уже стоит, почти готовый, храм Преображения: сквозь леса проглядывают сруб, бочки, барабаны и главки, главки, главки с крестами. Высоко — от венца к венцу — взобрались мужики. В дождик, в туман, в зной и стынь не снимали рук с топорища. А Мастер иногда спускался на землю, отходил подальше, смотрел на храм, видел сквозь опутавшие его леса весь — от первого венца до верха — и мучился: удался ли? Вобрал ли в себя мечту его, тоску его рук и сердца? Надежду людей на радость? Величие дел Петровых? Смотрел Мастер сквозь леса на храм и думал: а мог бы поставить другой — краше, легче, чем этот?
Сомнения мучили его. Однажды Мастер влез, мрачный и нелюдимый, на самый верх — одни облака да солнце выше него. Далеко было видно ему — низкие луга в валунах, леса и волны. Долго-долго смотрел он вдаль, и вдруг почудилось, примечталось ему: летит по синим волнам при попутном ветре на туго надутых парусах военный фрегат, и на палубе — государь с подзорной трубой в руках. Стоит и смотрит в нее. Пристает фрегат к острову, сходит на берег высокий Петр с грозным лбом, с грозными бровями и царскими всесильными глазами. И вдруг улыбается. Разгладился, подобрел его лоб, глаза зажглись удивлением и радостью, лишь окинул он пристальным взглядом его — взлетевший над землей и водами огромный храм о двадцати двух главах...
ГЛАВА 17
— Павел Михайлович, а когда вы поедете по часовням? — спросил у Архипова-старшего Василий Демьянович. — Не завтра? Нам ваш Кирилл сказал, будто...
— Правильно сказал, а что? — Архипов выжидательно посмотрел на Лошадкина.
— Нас бы не прихватили? — заискивающим голосом попросил Василий Демьянович. — Вот бы вместе все осмотреть... Посчитали бы за счастье...
— Нет, что вы... Это невозможно, — Архипов-старший внезапно покраснел, и лишь Валера да его отец знали почему. — По-моему, вся ваша группа превосходно подкована. Да и как мы поместимся в одну лодку? И вообще, по-моему, в таком деле чем меньше людей, тем лучше.
— Ну что вы... Почему же! — упрямо настаивал Лошадкин. — Нам с вами было б очень интересно, столько б рассказали нам. — Василий Демьянович неожиданно обратился к отцу. — А ты как считаешь, Олег? Согласен же?
Валера притих. Даже сердце его, кажется, перестало стучать.
Отец изо всех сил сдерживал себя. И все-таки не сдержал, вскочил со стула и сухо бросил:
— Кто тебя держит? Можешь ехать.
Лицо Лошадкина застыло в недоумении. Отец подошел к огромному окну, неизвестно зачем дернул тонкую занавеску и тут же вышел из комнаты.
Павел Михайлович вытер рукой лоб. И очень глухо повторил:
— Не надо вместе... Я уже сказал... Да и шкипер не возьмет стольких в лодку.
Василий Демьянович помял пальцами толстые щеки и тяжко вздохнул:
— Ну ладно. Не надо так не надо... Сами как-нибудь...